На вокзале, где Ая обнаружила себя стоящей у стенки - темный гранит, огромная лестница, белые лампы, грязный пол - было тихо, и только усталые темнолицые носильщики куда-то тащили свои тяжелые тележки. Между ними, ночными пассажирами и охраной вокзала чувствовалось напряжение. В таких местах всегда шла своя, огромная, но никому не видимая работа. Участвовать в этом и замыкать хоть какие-то контакты в невидимой цепи всегда казалось Ае неприличным, да и тележки были набиты черт знает чем: мало ли что тащат темной ночью по вокзалу. На одной скамейке спал бродяга, другая была еще никем не занята. Для пассажиров с детьми. Ая решила, что она пока пассажирка. Собака, проходившая мимо, села рядом и высунула язык. Ая подвинулась, вытянув длинные ноги. - Не пугайтесь собачку-то - сказала нищенка в пестром платке. - Не кусается собачка. Собачка, собачка! Иди сюда! Как ее вообще зовут, подумала Ая.
Шкалик
У собаки Шкалика было три хозяина.
Был хозяин, назвавший его Шкаликом, хозяин, которого большей частью не было - он уходил в неведомый космос, и оставалось только тело, лежащее на матрасе - хозяйка, кормившая его остатками жратвы с лотка, и маленький хозяин, парень лет 14, которого, чтобы называть хозяином, нужно было встретить утром, в дни суеты, во дворах старых домов за улицу до вокзала. Все трое не знали о существовании друг друга.
Печаль была в том, что никогда не знаешь, к кому пойти в следующий раз. Большой хозяин сутками валялся на улице, и ночевать рядом с ним было бессмысленно, хозяйка плохо кормила, а маленький хозяин иногда просто не выходил или исчезал. И поэтому Шкалик все свободное время обретался на вокзале, выклянчивая подачки и виляя хвостом.
Он был не совсем свободный, как мать. Свободная собака, говорила мать, не должна привязываться к людям. Люди - это средство пропитания. Согласно ее завету, Шкалик соблюдал законы местной маленькой стаи - большую разогнали люди, которые назывались «менты», часть пристроилась у метро, и остались только самые нахальные - принимал перед главным самую униженную позу и на этом останавливался. Но какие-то хозяева время от времени появлялись, а что делать.
Свободная собака, как говорила не раз битая в драках мать, прижимая его лапой и облизывая - должна обманывать ради сохранения свободы.
На вокзале обитали грузчики, менты, машинисты и пассажиры, кондуктора и проходимцы, воры, люди под названием «бомжи», которых гоняли менты, путешественники, которые делились едой чаще всех, иногда - коты, безденежные перелезайцы, чьи-то детеныши, беспризорные детеныши, музыканты, а еще были какие-то чужие люди. Как они все передразнивали собачий язык!.. Какие у них при этом были страшные рожи!..
Мать говорила - не огорчайся. Никто из захвативших власть не понимает и не поймет нашего языка. У них же нет шестого пальца. Шкалик тоже не понимал - у него и так не было шестого пальца, шестой палец встречается редко, но язык захвативших власть он выучил с первого месяца.
Иногда попадались страшные - страшные знали язык собак, котов, ментов, перелезайцев, рабочих депо, машинистов и пассажиров. Их сердить было нельзя ни в коем случае, но Шкалик каждый раз чувствовал странное желание с ними увязаться.
За страшными нельзя было увязываться. Для них все живое - на один укус. Если страшные шли куда-то, там был бой или большая драка. Однажды Шкалик видел, как один немой и страшный - он не знал языка собак, но знал язык людей, пропахших оружием - на пустой площади ночью швырялся гремучим огнем, отбиваясь от десятерых таких же. Свинцовые штуки - Шкалик знал, что этот запах называется «свинец» - чпокали по стенам снаружи, а внутри каждый дежурный сжимался в комок. С тех пор немые и страшные его пугали еще больше, и еще больше хотелось с ними уйти.
А еще были совсем чужие люди. Но чужих людей мать заповедала бояться, заповедала крепко-накрепко.
Все, что знал Шкалик - это то, что чужие люди слабые, но выглядят как-то по-другому. Они пахнут почти как люди, ходят, как люди, и бегают быстрее людей. Неуловимая нота в их запахе заставляла его терять над собой контроль и орать от ярости, как будто он услышал жужжание и скрежет велосипедного колеса.
Тощая девица на скамейке была чужая. И немая. А раз немая, то никому из собак не расскажет, и можно жрать.
Хороший, хороший! - запела нищенка. - Ну успокойся, да успокойся ты, еть твою мать-то!
Шкалик с визгом увернулся от пинающей ноги. Тощая девица подобрала рюкзачок и быстро поднялась, прижимая руки к груди. Ага, не имела еще серьезного дела с нашим братом, но пуганая, радостно подумал Шкалик и начал орать на нее с удвоенной силой. Сейчас откупится объедками и убежит.