- Ты можешь стать, как я.
Он глубоко вздыхает и вспоминает все, чему научился за много лет. В эту секунду, за один удар сердца, он придирчиво проверяет себя, вспоминая свой опыт, полученные умения самоконтроля, преодоленный страх, умение рисковать, удачливость и возможную близость к просветлению. Я не самый лучший и умелый. Но ей, которую некому защищать, которую так разносит - ей хотя бы это должно подойти.
- Я какое-то время могу тебе помогать - предлагает он. - Медитировать, практикой заниматься. Раз человеческие методы не помогают, давай хоть это попробуем.
- Но ты - внимательно смотрит на него она - никогда не сможешь стать, как я.
Мирон думает, чем ответить.
Действительно, благородной душе в этот час нужен не подарок, а равноценный обмен. То есть...
Нельзя, чтобы она чувствовала себя, как первоклашка. Ая очень гордая.
- Я бы хотел... - говорит он. - Если это единственный выход, научи меня. Я бы тоже хотел быть, как ты.
На дворе был сентябрь, а на сердце скребли кошки, потому что пропал скрипач знакомой группы, и пропал надолго. Месяц назад жена уже била тревогу, обрывая телефоны всем знакомым и рыдая в трубку друзьям. Судя по оставленной записке, скрипач вышел из дома за хлебом. За хлебом. Без денег. В резиновых шлепанцах.
Собратья по группе и по записям только разводили руками в ответ на бесконечные вопросы. Тусовка автостопщиков ничего не знала, хотя объявления висели по всем форумам и соцсетям. По ролевикам искать было бесполезно - скрипач никогда не прибивался к ролевикам.
Его обнаружили в психбольнице города Питера, на Обводном, два месяца спустя после начала поисков. Он пришел к ним сдаваться сам, при параде, с огромным букетом цветов, который взял черт знает откуда. Ноябрь уже был на дворе, а скрипача все еще не отпускали под подписку домой, нажимая на то, что требуется присутствие родственников или хотя бы жены. Жена убивалась на работе, с которой нельзя было уйти даже на выходные.
Похоже на то, что у него был отек мозга - рассказывал врач, стоя на ступеньках больницы и смахивая пепел от сигареты прямо на халат. - Я никогда не видел, чтобы это даже в больничных условиях кончалось так хорошо. А вот...
- А вот... - внушительно говорил ему Мирон, которого морально поддерживала группа из пяти соратников, стоявших на ступеньках позади него. - А почему он вообще у вас? Его разве не в неврологию должны были везти?
- Какая там неврология - скривился врач. - Неврология, хирургия - это все ему уже с недельку как лузганые семечки. Лет через пять будут последствия, а пока что их не так много. Сейчас вам останется только психиатрия. Но вот какие у него роскошные и устойчивые галлюцинации...
В конце концов еще через месяц доктор и компания закончили изучать глюки скрипача, и его перевели в Москву - с большой помпой, сбором денег по друзьям и долгими объяснениями.
Жену все это возмутило, и она пыталась докопаться до знакомого корреспондента «Комсомольской правды», чтобы рассказать, как ей целый месяц не отдавали мужа - но тот только отмахнулся. Всего неделю назад уже вышла статья о том, как пропадают люди с вокзалов, зачем сейчас еще одна - как люди в психбольницах пропадают, что ли?.. Кому вы тут нужны, с одинаковыми историями?..
На вокзале скрипача встречал, ясное дело, оркестр - Ваня и Коля из духовой секции и пианист Вова ради такого дела приперлись при полном параде, при галстуках-бабочках, торжественным маршем через хлипкий усилок празднуя возвращение и чудесное исцеление собрата. Марш начисто перекрывало газмановское «Москва, звонят колокола...», долго и страшно орущее из репродуктора.
Собрату немедленно стало хуже, и он повис на руке Мирона, позеленев. Ваня с Колей быстренько зачехлились, пока скрипач ложился на серый асфальтовый перрон, и полезли по карманам в поисках алказельтцера.
- Не поможет! - закричала жена, поддерживая скрипача под плечи. - Это не похмелье! Устроили тут балаган!
- А чего делать-то? - спросил пианист. Он казался более вменяемым и трезвым.
- Такси!
- А у нас денег хватит?
- Да хрен с ними...
У дома, впятером выгружая скрипача из пойманной Мироном грузовой «Газели», все обратили внимание на то, что более-менее здоровый, хотя и зеленый, оттенок кожи сменился иссиня-бледным, и все-таки вызвали «Скорую».
Вежливый, какой-то очень чистый на вид доктор - не в штатном костюме, который теперь выдают докторам, а в очень старом, но отстиранном почти до прозрачности белом халате - ловко вкатил уколы, перемигнулся с фельдшерицей и, отозвав жену в сторону, долго с ней шептался. Невесть от чего два раза прозвучало слово "Ковбой" и один раз "Гадалка". У жены стало вытянутое, испуганное лицо. Потом доктор вытянул вперед руку и зачем-то предложил жене ударить по ней.