Сон
Мирону снился сон, который уже повторялся несколько раз. Он стоял на высокой-высокой горе, одновременно похожей и непохожей на все горы, где он имел честь побывать. На нем были оранжевые штаны и майка. Он ежился. Было высоко и холодно.
С горы открывался такой вид, что просто ахнуть. Наверное, это и был Непал, куда он так и не доехал, занятый сейшенами и девушками. Или, может быть, все-таки не Непал. Ну, в общем, радость от этого была необычайная и дух захватывало со страшной силой.
Облака стояли почти под ним, и скала, которой венчался этот кряж, продолжалась еще совсем далеко - почти до самого горизонта, но не доходила и обрывалась в облачную пену. И он видел внизу, когда расходились облака, что внизу лежит, сверкая, огромная зеленая долина, похожая на драгоценный камень-изумруд. Отроги горы поросли могучим лесом, облака курчавились над ними, как барашки - тут можно было все представить одновременно, как будто смотришь и сверху, и снизу - и видно, как цвета, которых нет, разбегались под ними: чистый желтый, чистый зеленый, оранжевый, бурый, красный. А высоко над ним сияло в чистом-чистом небе яростное стратосферное солнце.
Скоро он должен был спуститься в долину, но хотелось немного постоять тут еще. Уж больно красиво и высоко, даже слезать не хочется.
Каждый раз сон заканчивался на том, что он спускается с горы, радуясь тому, что скоро увидит хороших людей, деревни в три дома и поля, на которых растет всякая всячина, большой океан, каменные дома, асфальтовые площади и теплые реки. И, оборачиваясь вокруг, он вдруг понимал, что вокруг есть другие горы, и на каждой из них стоит еще кто-то, стоит на огромном расстоянии от него, но, если позвать, то они придут, и их много вокруг, таких же.
Собаки
Эти дурацкие двое возвращались домой всегда под вечер. «Вечер» и «домой», вроде бы, были для них понятием растяжимым. А для Шкалика растяжимой была только привязь. Иногда она была перегрызаемой. Эта- не была.
Если ты свободная собака, то ты должен бежать.
Шкалик знал, что он трусил слишком долго и бежать теперь, может быть, не удастся, но ему, вопреки всем правилам, хотелось все-таки вынюхать выход отсюда, из запертой комнаты, где двое сидели на корточках над телами лежащих без сознания людей.
Один из них заворчал не по-собачьи и написал в воздухе знак, который Шкалик уже, кажется, видел. Это тре-у-гольник. Тре-у-гольники - это дорожные знаки. Что именно на них написано, Шкалику было невдомек. Но все машины слушались квад-ратов и тре-у-гольников.
Шкалик был привязан к батарее коротким поводком, чтобы грызть было неудобно. В комнате с задернутыми шторами было очень темно. Лежащие в ней вонючие люди шевелились и стонали. Рядом с некоторыми валялись упаковки от каких-то таблеток. Пол был застелен ковром.
Двое обходили комнату по кругу, то присаживаясь на корточки и трогая тела лапами, то вставая и споря друг с другом впол-ворчания. Наверное, рисовали дорожные знаки, чтобы по комнате проехали машины. Они шипели, как паровозы, и корчили ужасные рожи - даже не как собака, а как сова.
Шкалик тщательно запоминал все это, думая, не придется ли ему Умирать. Но Умирать мать его не учила, и, значит, надо будет как-то делать все самому. Может быть, если начнут дергаться лежащие рядом беспамятные люди, получится натянуть до конца поводок, носом или лапой подпихнуть к себе таблетку и съесть. Лучше уж заснуть. Нет ничего хуже, чем умирать от жажды, если что.
Один из двоих заворчал громче, достал из кармана маленькую коробочку - и в приоткрытый рот лежащего положил беленькую штучку, которую заставил того проглотить, закрыв рукой рот и прижав челюсть. У Шкалика встала дыбом шерсть, он открыл пасть и вывалил язык.
- Животные - наставительно заметил один из двоих - должны служить тем, кто их меньше и лучше.
Второй кивнул.
Затем они вышли, прикрыв за собой дверь. Шкалик знал, что они вышли ненадолго, а квартира большая и темная. Раз в сутки его выводили на прогулку, а все остальное время держали здесь. На отчаянные вопросы и даже виляние хвостом двое не отвечали.
Наверное, я им нужен, чтобы сторожить - думал Шкалик. Он не знал, какие животные имеются в виду - но если тут появятся еще собаки, то это живодерня.
А если еще люди, то их сманили. Он знал, что по вокзалам иногда промышляют опасные люди, которые приманивают грязных собратьев на бутылку вонючки. Больше этих собратьев никто не видел.
Он собрался с духом и начал отчаянно грызть поводок. Поводок был из чего-то очень скользкого и прочного и не поддавался, но Шкалик не терял надежды.