Вот как, подумал Мирон, они еще и рак лечат?.. Он впомнил статью в газете. Значит, вот они кто. Это было уже плохо, потому что ему как-то попадались гуру, занимающиеся лечением рака. Сострадательная Ясень начала объяснять направление и то, как сделать нужный поворот.
- Н-н-нет - вдруг сказала Мирей, которая выглядела очень усталой. - Понимаете, нет. Если врачи говорят - операция, то нужно делать операцию. А потом они уже после операции хорошо помогают...
Мужик отошел. Ясень обиделась.
Они втроем дошли до метро, проводили Ясень и пошли в какое-то кафе. Мирон чуть не лопался от незаданных вопросов. Но Мирей сидела молча и жевала пончик. Ей явно хотелось что-то сказать, но не тут.
- Ты чего к ним пошла-то? - спросил Мирон для порядка. Он знал, что после развода людей, особенно девушек, тянет на разные странные дела.
- У меня проблемы - неопределенно отболталась Мирей. - Но я заработаю. А вот пчелы - это действительно плохо. Хуже, чем осы. Лазят везде.
- Какие еще пчелы? - наконец дорвался Мирон. - Пчелы Винни-Пуха? Давай рассказывай уже!
- Ну, это... - подобралась Мирей и начала рассказывать. - Короче, слышал про эпидемию летом? Есть два вида насекомых, которые паразитируют на людях в городе...
- Чего?..
Безмыслие
Вергилий был бродила. Не бомж, не бродяга, а такой-сякой самый что ни на есть бродила. Он был этого прозвания достоин. Он бродил. Он был жуткий, бесссовестный, грязный, мрачный бродила. От его речи остались три знакомые буквы. Он спал в канавах, траншеях, на теплотрассах, в подвалах, в собачьих логовах, укрываясь собаками и швыряясь кошками в людей. У него была одна-единственная, пламенная страсть: он любил непрерывное передвижение. Он всегда ходил куда-нибудь, а не торчал на месте и не лез в троллейбусы - откуда же у бомжа последнего разряда привычка к общественному транспорту? - и все обитатели теплого места рядом с кладбищем знали, что из-за угла скоро появится сосед, когда раздавалось мерное, знакомое - топ, топ, топ. Он себя никак не называл, ясное дело. Просто студенты из соседнего медвуза иногда любили орать - вот, вот, Вергилий идет! И делали при этом какие-то странные жесты. Откуда у него это прозвание, никто уже и не думал. Бродил Вергилий странным способом. Он ходил, но не так, как это делают обычные люди - передвигая ноги, раскачиваясь всем опухшим телом, размахивая руками и издавая странные звуки, он переживал при этом сложный внутренний процесс. Внутренний процесс тоже был процессом брожения. Внутри Вергилий бродил примерно так, как бродит брага: мыслей у него было мало, поэтому сначала в его голове встречались какие-то ингредиенты, потом они перемешивались, его распирало, а потом мутная жидкость опьяняла его, готовя к новым подвигам. Это действие редко облекалось в слова.
Гости столицы его отгоняли от своих магазинов, москвичи не замечали, менты пинали, застав его спящим. Коллеги могли избить. Из всего мира к нему относились хорошо только собаки. Собаки его не жрали. Вергилием его назвал Виталий, бывший кандидат филологических наук, а ныне тоже обитатель теплого угла. Виталий часто был пьян до изумления, и его приходилось провожать на место лежки под размокшим щербатым козырьком, а делал это раз за разом кто? - Эх ты, ты же и Баркова не читал... - ворчал иногда бомж Виталий, поучая доброго соседа. Как того зовут на самом деле, Виталий ни разу не спросил. - Бедняга... То есть - вышеназванный бедняга что-нибудь сказал бы, если бы хотел связать два слова. Но ему обычно не хотелось связывать слова. Ему что-то очень мешало. Когда ему не спалось, он топал по кладбищу кругами - туда, сюда, по центральной аллее - и рано или поздно встречал заблудившегося Виталия. Он ловил его за рукав, тащил к козырьку, насильно укладывал спать, бормоча невнятное, а потом уходил бродить дальше - топ, топ, топ. Он знал, что, если ходить кругами, то через сотню кругов и еще немного небо посветлеет, станет грязно-серым, и тогда откроют ворота. И он выйдет на свою обычную дорогу, и будет мерить снег, асфальт и щебенку длинными шагами. Он терпеть не мог, когда не завязаны шнурки: тетки, торговавшие искусственными цветами, знали это, и обычно кто-нибудь, не убоявшись запаха, склонялся к нему и помогал с этим трудным делом. А то будет топтаться на месте, вопя и размахивая руками. Покупатели пугаются. И тогда он широко улыбался, топал ногой и двигался дальше. Асфальт под ногами сменялся здоровенной лужей, лужа - кучей глины, глина - чем похуже, а что похуже - свалкой. Но если его несло, он не останавливался даже на свалке. Иногда он не ел, не спал и не пил подолгу, потому что ходить было лучше, чем есть, спать или пить. Он заходил в подъезды, но разворачивался и выходил сам, без окрика - подъезды были тупиками. Там некуда было идти дальше. Это утро застало его на разделительной полосе около Курского вокзала. Сонный мент прикрикнул на него, и Вергилий поспешил перейти три полосы, не сбавляя и не прибавляя скорости: для него был чрезвычайно важен ритм, а собьют его или нет, он не думал. Он вообще не думал уже часов пять - внутри только что улеглась случайная еда. Ночью он хорошо начал, и движение захватило его целиком. Мент отстал, но какой-то водитель иномарки выскочил из машины, которой пришлось резко затормозить, вписавшись крылом в ограждение, и побежал за ним, вопя что-то страшное и размахивая монтировкой. Откуда поутру в людях такая злость? - подумал бы Вергилий, если бы он вообще думал. Но мыслительный процесс еще не получил нужного топлива, а выбиться из ритма было бы равносильно смерти. Или, как минимум, горькой обиде. Можно было только смотреть и ходить. И тогда Вергилий увидел переулок и свернул туда. В переулке асфальт был серый, но какой-то непохожий на обычный асфальт, с голубым отблеском. Дома смыкались тесно, и Вергилий двинулся вперед, потому что "не вперед" для него было невозможно. Человек с монтировкой, бежавший за ним, был все ближе, но что-то ему помешало догнать Вергилия и ударить его. Он тихо всхлипнул, сказал "мама" и опустил орудие труда. Но Вергилий продолжал идти, и водитель продолжал. В конце переулка была лужайка, зеленая, с цветами. Так уже было: он знал, что цветы - это ряска, а ряска - это пруд, но пруд мелкий, и потому пошел вперед, погрузившись по шею в цветущую воду. Ряска немедленно облепила его до ушей, ноги погрузились в ил, но не идти было невозможно, и он преодолел прудик до конца. Вылезая из него, он чувствовал себя освежившимся. Мелкие рыбки на ходу обкусывали рукава пальто. Прудик был даже лучше ванны, которой Вергилий не видел много лет подряд. Ему на короткое время стало интересно, бредет ли водитель за ним, потому что ему там было бы по самые глаза, но отвлекаться и оглядываться было нельзя. Топ-топ. После водоема должен был быть лес, и лес был. В лесу водились разные, по большей части - сказочные, звери, но обычно они Вергилия не трогали, а если и трогали, то нюхали и отходили. Лес кончался глухой каменной стеной, сквозь которую вел тоннель, и вот тут уже нужно было сосредоточиться, четко-четко выбивая ритм по каменному гулкому полу: топ-топ. Если бы Вергилий хоть раз оглянулся, он был заметил, что лицо водителя приобрело неописуемое выражение, а глаза стали почти стеклянными, но он видел только то, что перед ним есть проход. Так далеко он еще не заходил, в лесу обычно стоило задержаться, и проход обычно кончался Москвой, но зимней мокрой Москвы тут не было, а было лето и узкий коридор среди стен - топ-топ - а после него - какая -то площадь, и площадь все ближе. Замелькали люди в странной одежде, потом поплыли пейзажи крестьянского вида: вот телега на улице, вот лошадь, вот рынок. Там пахло едой, и чувство голода остановило бы даже Вергилия, но его отделили от рынка марширующие солдаты, а потом ряды и вовсе пропали - перед ним воздвиглась ратуша, и он прошел в сквозной проход, оставленный для карет и телег, и увидел окруженный высокими стенами двор, из которого не было выхода. Во дворе стояли повозки, толпились какие-то люди, а девочка четырнадцати лет держала в руках живую курицу, уставившись на него тревожным взглядом. Такое уже когда-то могло быть. Он знал, что, если долго идти, куда-нибудь да придешь. А чем дольше идешь, тем меньше думаешь, и остается только самое простое, животное знание: куда повернуть, от чего убежать. Не надо думать о том, кто тебя накормит, кто оденет, кто спасет. Главное - не сбиться с ритма, и все будет просто. Это животное знание подсказало ему, уже готовому начать думать и остановиться, сделать круг по двору. Главное было - перебирать ногами. Не останавливаясь, он ухватил с повозки какой-то фрукт, кивнул девочке и пошел обратно к выходу, стараясь не делать ничего, что было бы лишним. Люди сдвинулись и закрыли выход. Раздался отчаянный вопль водителя с монтировкой: его зажало в толпе. Вергилий попытался пройти насквозь - в былые времена удавалось и это - но люди были непрозрачными, их горячие руки приобрели обычную плотность, и последнее, что он мог делать, когда его подхватили на плечи и понесли - это перебирать ногами, задевая плечи и головы: правая, левая нога. Левая, правая. Люди ругались. Его внесли в ратушу и поставили посредине здоровенного зала. В конце зала было возвышение, а на возвышен