н не останавливался даже на свалке. Иногда он не ел, не спал и не пил подолгу, потому что ходить было лучше, чем есть, спать или пить. Он заходил в подъезды, но разворачивался и выходил сам, без окрика - подъезды были тупиками. Там некуда было идти дальше. Это утро застало его на разделительной полосе около Курского вокзала. Сонный мент прикрикнул на него, и Вергилий поспешил перейти три полосы, не сбавляя и не прибавляя скорости: для него был чрезвычайно важен ритм, а собьют его или нет, он не думал. Он вообще не думал уже часов пять - внутри только что улеглась случайная еда. Ночью он хорошо начал, и движение захватило его целиком. Мент отстал, но какой-то водитель иномарки выскочил из машины, которой пришлось резко затормозить, вписавшись крылом в ограждение, и побежал за ним, вопя что-то страшное и размахивая монтировкой. Откуда поутру в людях такая злость? - подумал бы Вергилий, если бы он вообще думал. Но мыслительный процесс еще не получил нужного топлива, а выбиться из ритма было бы равносильно смерти. Или, как минимум, горькой обиде. Можно было только смотреть и ходить. И тогда Вергилий увидел переулок и свернул туда. В переулке асфальт был серый, но какой-то непохожий на обычный асфальт, с голубым отблеском. Дома смыкались тесно, и Вергилий двинулся вперед, потому что "не вперед" для него было невозможно. Человек с монтировкой, бежавший за ним, был все ближе, но что-то ему помешало догнать Вергилия и ударить его. Он тихо всхлипнул, сказал "мама" и опустил орудие труда. Но Вергилий продолжал идти, и водитель продолжал. В конце переулка была лужайка, зеленая, с цветами. Так уже было: он знал, что цветы - это ряска, а ряска - это пруд, но пруд мелкий, и потому пошел вперед, погрузившись по шею в цветущую воду. Ряска немедленно облепила его до ушей, ноги погрузились в ил, но не идти было невозможно, и он преодолел прудик до конца. Вылезая из него, он чувствовал себя освежившимся. Мелкие рыбки на ходу обкусывали рукава пальто. Прудик был даже лучше ванны, которой Вергилий не видел много лет подряд. Ему на короткое время стало интересно, бредет ли водитель за ним, потому что ему там было бы по самые глаза, но отвлекаться и оглядываться было нельзя. Топ-топ. После водоема должен был быть лес, и лес был. В лесу водились разные, по большей части - сказочные, звери, но обычно они Вергилия не трогали, а если и трогали, то нюхали и отходили. Лес кончался глухой каменной стеной, сквозь которую вел тоннель, и вот тут уже нужно было сосредоточиться, четко-четко выбивая ритм по каменному гулкому полу: топ-топ. Если бы Вергилий хоть раз оглянулся, он был заметил, что лицо водителя приобрело неописуемое выражение, а глаза стали почти стеклянными, но он видел только то, что перед ним есть проход. Так далеко он еще не заходил, в лесу обычно стоило задержаться, и проход обычно кончался Москвой, но зимней мокрой Москвы тут не было, а было лето и узкий коридор среди стен - топ-топ - а после него - какая -то площадь, и площадь все ближе. Замелькали люди в странной одежде, потом поплыли пейзажи крестьянского вида: вот телега на улице, вот лошадь, вот рынок. Там пахло едой, и чувство голода остановило бы даже Вергилия, но его отделили от рынка марширующие солдаты, а потом ряды и вовсе пропали - перед ним воздвиглась ратуша, и он прошел в сквозной проход, оставленный для карет и телег, и увидел окруженный высокими стенами двор, из которого не было выхода. Во дворе стояли повозки, толпились какие-то люди, а девочка четырнадцати лет держала в руках живую курицу, уставившись на него тревожным взглядом. Такое уже когда-то могло быть. Он знал, что, если долго идти, куда-нибудь да придешь. А чем дольше идешь, тем меньше думаешь, и остается только самое простое, животное знание: куда повернуть, от чего убежать. Не надо думать о том, кто тебя накормит, кто оденет, кто спасет. Главное - не сбиться с ритма, и все будет просто. Это животное знание подсказало ему, уже готовому начать думать и остановиться, сделать круг по двору. Главное было - перебирать ногами. Не останавливаясь, он ухватил с повозки какой-то фрукт, кивнул девочке и пошел обратно к выходу, стараясь не делать ничего, что было бы лишним. Люди сдвинулись и закрыли выход. Раздался отчаянный вопль водителя с монтировкой: его зажало в толпе. Вергилий попытался пройти насквозь - в былые времена удавалось и это - но люди были непрозрачными, их горячие руки приобрели обычную плотность, и последнее, что он мог делать, когда его подхватили на плечи и понесли - это перебирать ногами, задевая плечи и головы: правая, левая нога. Левая, правая. Люди ругались. Его внесли в ратушу и поставили посредине здоровенного зала. В конце зала было возвышение, а на возвышении - резное кресло, где сидел мужик в кафтане и с затейливым париком-гнездом на голове. На лицах провожатых читался ужас, они шумели, как собачья свадьба, и Вергилий, еще не начиная думать, понял, что ситуация знакомая, что мужику отчаянно нужен кто-то, очень похожий на него, но не из их компании: этого незнакомого требуется подначить, как подначивают бездомных лысые парни в тяжелых ботинках. Он будет делать что-то бессмысленное. Некоторые заставляют людей плясать за бутылку, а потом бьют, поливают керосином и подносят зажигалку: если бы не необходимость шагать, он испугался бы до полной хрени, а то и облился, но ноги уже несли его вперед, а когда два здоровенных солдата остановили его, он затоптался на ковровой дорожке, чтобы не сбиться с ритма. Мужик что-то сказал, и толпа радостно закричала. Вергилия опять подняли на руки и понесли дальше. За ним несли жутких размеров дубину, у которой был такой вид, как будто она тыщу лет лежала в музее. До городской стены он дошел сам - все охотники тащить его куда-то делись, осталась глазеющая толпа и эти, с дубиной. Люди выпихнули его за толстую стену и городские ворота, дубину положили рядом, а ворота начали закрываться - послышался скрежет, и огромная, окованная железом створка поплыла назад, таща за собой густую тень. В последний момент в щель протиснулся водитель с монтировкой. Глаза у него были совершенно круглые. Поле накрыл стоваттный рев, и Вергилий понял, что бензином дело не закончится. Сейчас кому-то придет каюк. Наверное, там, на стене, с которой несутся лихорадочные вопли, есть такие же люди, которые снимают все происходящее на камеру: а потом будут хвастаться, и показывать другим, и... Еще немножко, и он бы вспомнил, кто он и почему так любит бродить по улицам, но с того края поля приближалось уже что-то жуткое, оснащенное шипами, когтями и зубами. Водитель с монтировкой совершенно охренел. Он издал страшный вопль, замахнулся своей железякой и побежал на это чудовище, не чуя ног. Вергилий смотрел, как они сближаются, как огромная когтистая лапа рвет водителя пополам, как пасть скалится в улыбке, как огромный хвост, развернувшись, сносит дерево, стоящее на холме, и треск звучит гораздо громче предсмертного крика. Он продолжал переминаться на месте, чтобы не потерять землю под ногами, а потом пошел вперед, не очень-то понимая, зачем. Наверное, потому, что бежать было некуда. Он упорно смотрел бы в землю. Земля была неплохая, с кустиками какой-то жесткой растительности, травой и желто-коричневой пылью, и ложилась под ноги спокойно, не исчезая и не превращаясь в болото. Но когда в поле зрения попал растерзанный труп водителя, Вергилий вздрогнул и поднял глаза выше. Перед ним была шипастая морда чудовища. Морда была огромнейшая, в полтора Вергилия шириной. Если бы не пасть, пожалуй, нельзя было бы сказать, где тут верх, а где низ: чешуя напоминала кору здоровенного дерева, но по фактуре была похожа на металл. Из-под верхней губы торчали два длиннющих клыка, голова венчалась петушиным гребнем, а с плоской равнины между пастью и гребнем смотрели два ясных, прозрачнейших желтых глаза, излучавшие свет. От него веяло теплом, как от батареи, что было, может быть, и опасно, но хорошо и здорово. Несоответствие этих глаз и этой морды сильно поразило Вергилия, и он, еще не начиная думать, но уже прочно стоя на месте - еще бы, такая картина! - развел руками, указав при этом на мертвое тело посреди кустиков и цветочков: мол, ты чего? Ты вообще - чего? Стыдно!