Но большой крестьянин, которого она только наметила сбоку, заступил ей дорогу и ухватил за руку. Пальцы у него были нарисованы точечно, но оказались вполне человеческими.
- Отпусти меня! - сказала Мирей и тряхнула рукой. Пальцы разжались.
Музыка все еще звучала, но начала плавно отдаляться - как будто музыканты отошли на несколько шагов, не прекращая играть.Мальчишки сошли со своих мест и заплясали вокруг, размахивая своими смешными шляпами. От толпы к тому месту, где стояла Мирей, начали двигаться, плывя по мостовой, матрос, ремесленник и еще кто-то, кого она не дорисовала. Раздался смазанный смех и рубленая речь, похожая на фламандскую, как она ее себе представляла - речь, в которой было ничего не разобрать. Залаял пес, припадая на передние лапы, но его было почти не слышно в уличном шуме. Больше ничто не нарушало покой.
Остальные продолжали веселиться и танцевать на площади под фонарями.
- Да вы же не совсем настоящие - сказала Мирей. - Что вы делаете-то?
Но они были вполне материальны - стражник, который стоял на углу, уже спешил сюда, покачивая большой алебардой.
Толпа качнулась в их сторону, и Мирей с досадой поняла, что придется уйти - так же, как и пришла.
Черт, лишь бы только дойти до края картины... Она опять высоко задрала голову, чтобы слезы не вытекали из глаз, повернулась и пошла обратно - не люблю я вас такими, дескать, живите, как знаете.
Но эти люди все-таки оказались не такими бессовестными. Мирей догнали дети и вручили ей свежую булку. Горожанин, который так грозно стучал палкой по камням, протянул ей руку и вручил несколько золотых монет. От толпы отделилась и побежала к ней девушка в зеленом платье, в белых бусах, и принесла ей гроздь винограда. Последним оказался пес, ткнувшийся ей в ладонь мордой - он нес гирлянду сосисок, которая тянулась за ним по мостовой. Бежал, значит, старался...
Огорченная Мирей вздохнула, обернулась в сторону дома, а потом взяла и зарыдала. А когда перестала, то увидела себя сидящей рядом с мольбертом, в закрытой комнате, и ничегошеньки не было у нее в руках - ни булки, ни мяса, ни винограда...
Раздался звонок в незакрытую дверь, потом зверский скрип, и вошла Ежик, неся на плече Машку и толкая коляску. Вокруг нее запрыгали дети.
- Я тут немного печенек принесла - сообщила она, раздеваясь. - И курицу купила у станции. Бери скорей, а то я ее уроню. И вообще, чего ты сегодня грустная такая?
Письмо
Уважаемая Татьяна Валерьевна!
Пишет вам счастливый пленник вашего копья.
Во первых строках моего письма я хочу вам сообщить, что студенты наши начали повторять за мной мои любимые обороты и носить странные для этого века одежды. Прошу не наказывать их за это, как за нарушение конспирации, потому что с тех пор, как мы разместили наши объявления, к нам повалили отъявленные чудаки, а чудаки в этой стране - самые пытливые умы, так что им лучше не мешать.
А также немного новостей, которые наша сводка посчитала слишком уж незначительными: чувствую я, что рано утром мимо меня проходит волна стихийной телепортации. Ковбой и прочие об этом не знают ничего, да и не чувствуют, а с Гадалкой, Эмирой и другими мудрыми девами связаться и хоть о чем-либо их попросить сейчас невозможно - они из тех, кто все делает исключительно по собственной воле. Это, как я знаю, вас несколько расстраивает. Я так думаю - а не обратиться ли вам в этом случае к мудрым людям, связанным с управлением, презираемым нашими студентами? В конце концов, я когда-то делал так и могу сделать еще раз. Да и вас рекомендовать. Ну, не хотите, не надо...
Во вторых строках хочу в который уже раз сделать вам предложение.
Я понимаю, что вы до сих пор тяготитесь статусом моим, насколько сие нелепое слово употреблено быть может. (Думаю, как слово вы меня и употребляете!) Посему предлагаю вам считать нас не начальством и подчиненным, не могучей ведьмою и умным колдуном, а просто мужчиною и женщиною, до тех пор, покуда я не разонравлюсь вам.
Ежели и это неудобно, готов служить вам не токмо как управляющий и помощник, но и в этом моем мужском качестве тоже, если вы не нанесете ущерба моей гордости и не допустите никаких моментов двусмысленных. При Екатерине сие считалось нормальным, також и при Петре.
Виктор
Статус письма:
Удалено не глядя
Станция Междугородная
Вергилий, Виталий и Варфоломей ставили на место колонну. Она была тяжелая.
Даже бетон таким обычно не бывает, и поэтому Варфоломей тянул изо всех своих чудовищных сил. Подпорки не выдерживали и ломались, когда колонна раскачивалась. Наконец верхний конец с хрустом вошел в гнездо на потолке, и к нему потянулись, сплетаясь, ветки - поддерживать.