- Не упади - раздался сзади окрик. Он отвернулся от пропасти, на всякий случай прополз пару метров и тогда уже встал.
Друг шел к нему уверенным, широким шагом, ничем не напоминавшим его привычную походку. Он был одет в те же мятые тряпки, как будто они сейчас были в деревне. На лице его, успевшем где-то загореть до черноты, сияли безумные, совершенно синие глаза. Виталий признал его только по голосу, сказавшему «э-э-э», а то ведь и не признал бы. Вообще недавний бродяга выглядел молодцом, чуть ли не рыцарем - после всей этой серости, слякоти, грязи и унижений это было как-то... Как ожить, но не знать, что делать с руками и ногами... Как же... и тут Виталий тоже разулыбался, обнимая его.
- Ты куда меня затащил, уродище! - начал причитать он. - Я же понимаю, что это не ад и не рай!
- Совершенно верно! Это же метро! - он первый раз слышал, как Вергилий разговаривает, да еще и связно. Если бы у него осталось такое понятие, как «неловко», он бы смутился.
- А ты тут живешь? - спросил он вместо этого.
Они достали какую-то еду и сели на бетон, который был теплым, как летом. Чудовище за ними одобрительно наблюдало, помахивая хвостом.
- Где ты взял его такого?
- Да это еще вопрос, где он взял меня такого. Я почти ничего не помню - отвечал Вергилий, уплетая буханку хлеба. - Я шел, шел... И тут вдруг город какой-то, потом люди какие-то. Он у них одного мужика загрыз и злился. Они хотели его убить, а я смотрю - он такой смешной!.. Такой ласковый! Может быть, его просто приручить надо? А?
- Так ты же... - Виталий никак не мог собраться с мыслями и задать вопрос. Как человек, больше похожий на мусорную кучу, в одночасье стал и говорить, и действовать, и излечился от своего сумасшествия? Впрочем, была и другая загадка - как же он и в бессознательном своем существовании находил в себе силы проявлять сочувствие?..
- Вергилий грустно посмотрел на него. Вот, и даже так все понимает, а было-то...
- Да не знаю я. Я все очень плохо помню. Я помню, что я... а, ладно, дело прошлое.
Он резко встал и удалился к ближней стене. Виталий сразу перестал есть и устыдился: может быть, обидное сказал.
- Ладно - послышалось от стены через какое-то время. - Зови меня, как прежде, Вергилием. А по-другому больше не зови.
- А что ты будешь тут делать? - спросил Виталий, доедая все-таки те крошки, которые остались у него в руках.
- Я тут буду строить... - вздохнул Вергилий и, заложив руки за спину, снова обозрел гигантский свод. - Нам с братухой стоянка хорошая нужна. А ты, если хочешь, поживи пока с нами.
Виталий немного подумал.
- А другие все как же?
- Какие другие?
В глазах друга горело полное непонимание. Оно было явно неспроста, и Виталий с ужасом понял, что во все время животного существования, до появления невиданного зверя, на земле для его друга существовал один-единственный человек - тот, о ком можно было позаботиться, кто не шарахался и не прятался от него, тот, которого можно было довести под снегом и дождем до рассыпающегося крыльца у забитой гвоздями двери.
- Я покажу - замахал он руками. - Нас еще много. Ты же будешь добрым, мой Вергилий?.. Ты же будешь? ..
В середине темноты
Слабый свет. Здесь находятся две фигуры - темная и еще более темная.
Снаружи, если есть какое-то «снаружи», городской шум - шуршание шин, звук автомобильных гудков, шелест листвы и шорох бумаги. Они сменяются гулом толпы, начальственными криками и протестующими воплями, скандированием лозунгов.
Слышно, что где-то далеко - куда взглядом не достать, даже если выйти за пределы темноты - кипит домашняя ссора.
Темнота непрочна, и слышно, как снаружи опускается ночь. Городской шум покрывает ее целиком.
Что-то видно в комнате в этих сумерках, и можно сделать вывод, что один из них здорово побит. Он сидит на полу, ощупывая пострадавшее колено. Второй, расставив ноги, наклоняется над ним.
- Это все из-за людей - говорит он. - Нет никакого толку никому ничем помогать. Прекрати.
- Отлично - говорит первый. - Но не надейся. Потому что тогда они помогут себе сами. Я достаточно солгал им, чтобы они в это поверили. Уже много лет все достойно платят мне страхом за мое добро. А ты можешь читать мои многочисленные блоги, смеяться над тем, как я был голоден, и грустно смотреть на фотографию, сделанную пять лет назад.