- Да это же работа... - растерялся Мирон. - Деньги на путешествия. Тусовка голодная. А еще я надеялся, что они будут получать подарки и в ответ становиться добрее, чем раньше. А я как раз был без денег, и...
- Да ты что? - сверкнул на него глазами Даня. - Какие такие деньги? Ты же можешь со своим талантом жить вообще без денег и не напрягаться!
- Каким талантом? - Мирон что-то заподозрил. - Но я-то не один...
- Или вон, сколько у этих гадов - продолжил Даня и мотнул головой в сторону какого-то высокого здания - лежит отличных денег! Хочешь, бери! А ты тут за копейки выдрючиваешься.
- Ну это... - развел руками Мирон. - Попал в Москву, заработай денег... Я без них могу, остальные не могут... Опять же, тусовка есть просит, и... Да и фирма эта тоже скоро закроется, просто опять все тянет и тянет...
- Ни фига ты не понимаешь - сказал Даня и замолк.
Мирон тоже замолк и какое-то время пинал сандалиями камни. А потом вдруг подумал - а, собственно, чего он?
- Ага, я понял - сказал он. - Зачем я туда пошел. Там приключения.
- Тебе во всем мире приключений не хватает?- обиделся Даня за окружающий мир. - А как же Португалия, там... Индия? Лаос!..
- М-да... - сказал Мирон. - Но это... ты понимаешь... Изменять мир...
Даня повернулся к нему и твердо сказал, глядя в глаза.
- Мирон. В этом городе - три зоны. Я знаю, что говорю. Не думай, что ты чем-то изменишь ментов. Нельзя кормить ментов.
- Ммм... Понял - сказал Мирон.
И наступил обдолбанный вечер.
Концерт продолжался полным ходом. Мирон толкался в толпе, не соображая, на каком он свете. Кто-то сунул ему бутылку настоящего джина (господи, откуда?..), и он пил прямо из горла, пока не отобрали. Ребята из автобуса вышли по второму разу и замутили какой-то невероятный фанк с трубой и саксофоном. Все вдохновенно прыгали у барьера, рискуя свалиться. Самое невероятное было в том, что где-то все еще мелькал уже давно отыгравший сет накурившийся Даня, он был босиком и на шее его болталась гирлянда из разноцветных сосисок.
Свет мигал, стробоскопы рассыпали цветные искры, и казалось, что весь город здесь и беснуется, как Содом и Гоморра. Вспыхивающие в свете прожекторов клубы дыма были похожи на огненный дождь.
Чуваки в кислотных футболках щедро делились по углам своей недешевой кислотой.
Отыграл «Инбридинг», заливая уши тяжелой ртутью, и человек в старорежимной майке с портретами Битлов поднялся на сцену и захрипел в микрофон:
А теперь мы приглашаем сказать два слова того человека, который это все устроил!
Все радостно заорали.
Ни фига себе, подумал Мирон, деревянными шагами поднимаясь наверх по металлической лесенке. Он взял микрофон из рук ведущего и тупо сказал в него:
А что мне говорить-то? Все работает...
Люди захохотали.
Не, реально - отбрехивался Мирон, вспомнив, что любит веселить людей. - Че мне делать-то? Я всех привез, теперь что-то еще и говорить надо...
Ну, песенку спой! - заорали оттуда, снизу.
Да запросто!
И он все-таки начал петь.
Кувырком дорога, кувырком беда! Затопила ноты вешняя вода. Водятся соседи с чертом по ночам, Все запасы гречки отданы врачам. Ой, как я страдаю этой ерундой! Через месяц буду злобный и худой! Кто спасает нас от этой красоты? Иногда еда, а иногда - коты! Ой-ей, о мама, ей-ей-ей! Иногда-еда, а иногда - коты! Толпы разных граждан очень хочут бдеть И на нас суровым оком поглядеть. Целыми годами пропадают, бдя, Невесть что пия и невесть что едя. Так им тяжело на этой высоте, Что они твердят о всякой правоте. Кто спасает нас от этой правоты? Иногда - еда, а иногда - коты!
Он стоял на высоченной сцене из металлических конструкций, не видя собственных ног - дым-машина до сих пор работала, и дым поднимался все выше.
Он смотрел в зал. Концерты тут случались раз в месяц. Остальное время клуб простаивал. Ни у кого здесь, даже у приезжих москвичей, приехавших на студенческие каникулы, которым традиционно положено было козырять принадлежностью к крутой молодежи, не было ни приличной по московским меркам работы, ни какой-нибудь помощи, половина были музыкантами, которым никогда не удалось бы прославиться - так же, как и ему. Да что там прославиться - заработать!.. Если не было работы, зимой люди отсиживались по квартирам и впискам, курьерили, фрилансили за копейки, а летом тусовались на югах, но рано или поздно выбирались, цепляясь зубами, вкалывали там, где могли, терпели соседство склочных родственников, ненавидящих возню с «игрушками», инструментами и компьютерами, занимающими по пол-комнаты и антресоли, репетировали по подвалам, мечтали, мерзли, а иногда и голодали от зарплаты до зарплаты, потому что денег требовали недавно родившиеся дети. Казенные виолончели из музыкальных школ превращали в небывалые инструменты с восемью струнами и пытались их зарегистрировать, как изобретение, паяли безумные гитары, у которых был такой же безумный звук. Пили, как лошади, и писали кустарные альбомы, каждый из которых, будь это в какой-нибудь другой стране, вышел бы на вершину хит-парада. Из шиховского производства гитары еще десять лет назад, если приспичивало, пытались делать виолу да гамбу, и это даже удавалось, если смастерить гнутую заднюю деку из нужной фанеры. Если не взлетало, вся жизнь получалась такая - как шиховская виола да гамба.