- Ха-ха-ха-ха! - загрохотали все. - Мы и так умеем исчезать!..
И почудилось ему, что вперед вышла Ая и вывела за руки двух девушек - черноволосую и беловолосую.
- Анна - поклонилась одна.
- Анита - поклонилась другая.
Мирон опустил голову на рюкзак и закрыл глаза.
Маугли
Маугли шел по дороге, раскисшей от снега, перемешанного с грязью и присыпанного дождем, и приглядывался к начинающейся грозе. От шоссе вела грунтовая дорога в лесопосадки. Зимняя гроза - вообще дело небывалое, но Маугли не знал слова «небывалое». Он точно слышал, от чего он убегает. Он скулил от страха, но собачий облик помогал ему надеяться на крепость собственных зубов. По следу, размолотому трактором, шел белый грязный лохматый пес - мощный, взрослый пес с крепкими лапами, который, в отличие от человека, не боялся того, что совсем никак не пахло. Он тогда и вычислял его так - потому что оно никак не пахло. Ярость его, когда он был собакой, была яростью, а не сопливым плачем бессловесного человеческого детеныша - он плакал, но шел. Он выгонял это из подвалов, из дальних углов, он рычал на него, и двигался на него, пугая шерстью, встававшей дыбом, и место человеческого страха занимала огромная собачья злость.
Если человек не может никак найтись - пес сделает все за него.
С опозданием он понял то, чего не мог предугадать - на просторе оно собиралось в кучу, в облако, в страшное марево, и становилось сильнее в тысячи раз. Оно пахло, как самая большая оса, как все то, страшное. Он слишком много успел выгнать из темных углов, ничего не оставив позади. Но теперь он в ужасе припадал на задние лапы, следя за тем, что мелькало в разрывах туч, сверкало молниями и смеялось над ним. - Р-р-р-р... - вырвалось из его горла. Он уперся лапами в землю, и, стоя у лесополосы среди только пробившихся молодых елок, оскалился и зарычал.
В небе сверкнуло. Нет, понял он с ужасом, это не он теперь загонял его - он зашел слишком далеко, оторвался от города, дававшего силу его человеческой части, и это теперь оно загоняло Маугли, заходя со всех сторон и смеясь над ним. На него полились обжигающе ледяные потоки грязного дождя. Не удушье, так вода. Не вода, так молния, не молния, так холод, и останется только грязный труп бродячей собаки, который сгниет еще до весны... Он знал, ради чего сражается. Он знал, что ему мешало, и должен был попасть туда, куда указывала невидимая точка. С ним было то, что он нес уже долгое время, что заставляло его превращать лапы в руки, а горло - содрогаться в попытке произнести человеческие слова. То, что он носил глубоко внутри, не давая притронуться никому. Свободные собаки умнее, чем люди, когда речь заходит об охоте. Их не останавливает то, что кто-то будет охотиться на них в ответ. Загонщики-собаки, которых он научил искать добычу, недавно загрызли и уничтожили более тысячи ос, не успевших принять человеческой формы, и никто не говорил, что это было легко. Маугли знал, что у этого, что он собирается убить, нет горла. Но все равно он прыгнет и вопьется - в тяжелую, тугую плоть, налитую водой, в осязаемый кусок неба, которое так долго смеялось над ним. Маугли кинулся и ударил. Потом, когда он лежал, облепленный грязью, в раскисшем пропитанной глиной снегу и скулил, скулил, скулил, скребя лапами по мертвому тому, что было рядом - оно уже не могло ему ничем помешать, ни укусить, ни обжечь, ни напугать - он понимал, что уже навсегда освободился от этой охоты. Его поразило, каким оно было красивым - точно кусок неба, украшенный звездами. Должно быть, такова была его первоначальная природа. Но каким оно было когда-то красивым - мертвое. И никогда ему уже не быть живым, а Маугли - вот он, есть.