- Знаешь что! - оскорбленно начала женщина. - Я тебе много что могу рассказать о горе! Я пережила смерть матери, предательство любимого человека, я нищенствовала не хуже тебя! - Ох уж это «не хуже». Он слышал его много раз и сейчас смотрел, как она отходит от него на расстояние, достаточное для того, чтобы как следует развернуться и начать выступать. - Ты вообще человек? Ты хоть знаешь, что такое кому-нибудь помогать, или можешь только воровать для своих бомжей?
- Ага, воровать - констатировал он. - Еще одна вставочка.
- Что ты вообще умеешь?
- Реагировать на происходящее.
- Вот... Может быть, у нас есть что-то общее? - Кажется, это была попытка пошутить. - Тогда почему бы тебе не выпустить меня просто так? Я ничего не имею против помощи людям. Я вообще очень отзывчивый человек! У меня в задней комнате квартиры такие люди плакали... - и в этом «такие люди», которое она произносила с непонятной гордостью, он неожиданно уловил гордость доморощенного палача, заставлявшего его когда-то выть, и повторять бессмысленные слова, и глотать бензин.
От всего этого, услышанного в нормальной речи, он каждый раз столбенел, и озноб шел по позвоночнику - нормальные же люди... Вот стоит вроде бы приличная женщина, образованная... Черт.
Неужели эти - думал он - такие же, как те? Да, пожалуй, сильно помельче, но такие же.
Женщина продолжала говорить, пока не поняла, что он не слушает ее. А он все смотрел и смотрел на нее с каменным лицом, зная, что скоро она замолчит.
Он не знал, почему так происходит со всеми ими, мелкими и крупными. Он никогда ничего с ними не делал. Его одолевал ступор, узнавание завладевало им целиком, и он стоял, ничего не в силах сказать, неподвижно глядя в упор на человека, уверенного в том, что его каприз, его "дай", его свежий интерес стоят того, чтобы другие как можно больше пострадали. Пострадали как угодно - от вины за то, чего не делал, от проснувшегося детского ужаса «я обидел мать», разраставшегося на весь мир и заставлявшего человека резать вены, до сломанной карьеры, от пощечины «несносному ребенку» тридцати лет до невнятного воя бродяги в полиции, которому берцами ломают ребра. Удивительный мирок, где одни мучают других по доброй воле и уверены, что так и надо.
Все одно, он думал, это все одно. Если начать делать одно, в конце концов оправдаешь и другое. Не начинай, пожалуйста. Никогда не начинай. Неужели это так тяжело - не начинать?
Но она действительно замолчала - наверное, потому, что фыркнуть и гордо уйти было невозможно, а рядом были жуткие люди и огромные пустые бетонные пещеры. А потом заплакала, перемежая просьбы криками и словами о том, что он поступает с ними жестоко. Ее спутник, который мялся перед ними, за все это время не сказал ни слова.
- Вы сами приехали на нашу остановку. Мы с вами ничего не сделали. Пока не кончится ночь, вы отсюда, боюсь, не выйдете - тихо сказал Вергилий.
Потом посмотрел на них внимательно, посмотрел на рассерженный улей бездомных и пьяных и закончил:
- А если будете так орать, то ночь для вас не кончится никогда .
Клиника
Сегодня Нита заменяла медсестру.
В длинном коридоре в больнице на станции Яуза скопилось много народу, и поэтому Нита, увидевшая такую толпу в первый раз на работе, а не просто так, со скамейки пациента, даже слегка ошалела.
Бесполезно было спрашивать, как и что - нужно было все знать, как будто ты не в первый раз. Начальство, как ей и сказали, было очень придирчивое. Она несла стопку карт в нужный кабинет, потом садилась на свое место и начинала, старательно слушая врача, заполнять графы, пока доктор орлиным взором сверлила пациента.
Многих присылали прямо из Добровольного института. Люди входили раз за разом, раз за разом, пока у нее не начинала кружиться голова - и с недосыпу к третьему часу ей начали казаться странные вещи: то почудится, что пациент отвинтит и положит на стул кисть руки, пока она не смотрит, то в карте окажется записан запрет есть мелкое драже вроде тик-така, то доктор махнет полой халата и прикроет торчащий хвост...
Хвост, как она заметила, был кошачий.
После этого, одного-единственного, дня в неделю она была сама не своя.
- Мама - говорила она, приходя домой - если медсестры так работают, то зачем это все?
- Ты сама хотела на доктора учиться, а не замуж - говорила мама, гремя посудой. - Терпи теперь. Тебе до доктора еще почти десять лет.