— И что, неужели на снимках что-то осталось? — Недоверчиво спросила она.
— Да. Но можно было сделать и один. Так как каждый раз на них новые виды. — Рамон протянул ей фотографию и сам склонился к ней. На поразительной четкости фотографии был запечатлен маленького роста мужчина, с кожей кофейного цвета, с черными волосами, заплетенными в длинные тонкие пряди, украшенные костяными бусинками, лежащими на его крупной голове густой копной, с большими черными глазами, утиным носом с широкими ноздрями, жесткой, свирепой линией рта, худой, но просто обвитый железными ремешками мускулов. В руке он сжимал длинную трубку, гораздо более высокую, чем он сам. На поясе его висело несколько сушеный голов, величиной в крупный апельсин. Слева на поясе висела сумка, из которой выглядывали тонкие стрелы с разного цвета оперением, а справа — длинный обсидиановый нож глубокого синего цвета.
— Кто это? — Негромко спросила она, словно боясь, что воитель услышит ее — так схвачен был он в момент, когда поворачивал к фотографу голову. За ним простирался океан.
— О, это Мгангаи-Лаёни, вождь одного из прибрежных племен южной части острова. Мой брат. Мы побратались с ним, — Рамон показал своей женщине левую руку, поперек предплечья с внутренней стороны, шел тонкий, глубокий шрам. — Он сказал на прощание, что если понадобится мне в мире Больших Людей, я буду должен только позвать его. Знаешь, моя, мне почему-то кажется, что это не шутка. Не знаю, как он это сделает, но сделает. Он ростом чуть выше, чем мне по пояс, но я бы не хотел быть тем, в ком он увидит врага. Своего или моего. Причем моего, пожалуй, пожалеть стоило бы больше. Они очень смешно тарахтят, я говорил. Но на Веселом острове все понимают друг друга, говоря каждый на своем языке. Я не учил их язык, а они ни слова не учили из моего. Отложи фото, подождем минут пять.
Так они и сделали, а потом снова взяли фотографию. На фотографии уже был не берег, а лесная поляна, на поваленном дереве сидел Мгангаи-Лаёни, а к нему крепко прижалась маленькая женщина. И два этих крохотных человека не вызывали никакой насмешливой мысли, несмотря на то, что были просто-таки карикатурно малы. Это были Мужчина и его Женщина в самых диких джунглях этого мира. Дети одного народа, одного острова. Они сидели рядом, тесно прижавшись друг к другу и Мгангаи-Лаёни держал свою маленькую женщину обеими руками. Трубка его стояла рядом. А вокруг безумием зеленой краски плескался первобытный лес.
— А это его подруга, Унга-Лаёнис, — негромко сказал Рамон, — у них, кстати, только одна жена. Больше того — на всю жизнь. Как у лебедей. И они так же, как мы, дают женам свою фамилию. Или это мы так же делаем?
— Лаёни — Лаёнис? — Спросила его женщина.
— Угу.
Ночь, ночь, ночь, ночь… Нет ни утра, ни вечера, ничего нет, кроме двух человек, которые нашли друг друга — Рамона и его женщины.
— Рамон. Я никогда не буду смотреть твое будущее, но, если ты проиграешь войну, что тогда? — Спросила она его наутро.
— Тогда, Моя, вот это должно попасть в печать, и в тот «глупый ящик для идиотов», а заодно во всемирную сеть. — Рамон дал ей в руку флешку. Помолчал и прибавил: «Слушай, роди мне дочь».
Через несколько дней Рамон сел в поезд и уехал из Москвы в тот город, которому хотел вернуть значение слова «плохо».
9
— Семь нападений на торговцев за неделю, Халиф, — обратился упитанный, лысоватый мужчина к своему шефу, носившему столь интригующее прозвище. Получил он его за то, что любил истории — как слушать, так и рассказывать, а еще Халиф умел решать вопросы. Он обожал головоломные задачи, он любил задачи с утерянными логическими звеньями, он был способен понять, что движет той или иной деятельностью, которая, казалось, не имела видимого смысла. Доктор психологии, человек, который не делал разницы между добром и злом, а потому куда охотнее решал задачи, с которыми связывался криминальный мир. Там больше платили и задачи бывали куда интереснее. Причем, отдавая должное Халифу, вторую причину стоило бы поставить первой. Порой он грешил и помощью органам правопорядка, помогая отыскать совсем уже потерявших ориентиры убийц, против чего, кстати, не возражали и те, кто чаще прибегал к его услугам. Система услуг. Взаимных, разумеется.