Рамон сидел в мастерской, мастерил очередную куклу и думал, что более жестокой куклы он еще не создавал. Вернее, цель, которую он преследовал ее посредством. Думать о том, что ждет его самого, ему уже надоело. Желаете убивать? Ну, уж черта с два. Пусть я даже лишь мысль, затерянная в пространстве — я не желаю, чтобы иллюзорное пространство было настолько мерзким. Не хочу. Вот это основной мотив моей баллады о доблестном воителе. Однажды, полагаю, какой-нибудь или высокооплачиваемый мерзавец, или счастливый недоумок изобретет средство против агрессии — вечное. С гарантированным результатом. О, золотой монумент ему будет стоять на всех материках, населенных людьми. Кроме Веселого острова. Это и будет финальным отсчетом человечества. Сотня, пусть они зовутся так, навсегда обезопасят себя, а человеку или дадут булку с маслом и бабу на ночь, в довесок к безопасным наркотикам, или не дадут, если пожадничают. Тех же, кто вакцину прививать себе откажется, Сотня, руками озверевших от бесконечных войн человечества, которому Сотня даст надежду на вечный мир, размажет по земной поверхности. Ну, уж нет. Нет, ребята. Потому я сижу тут, мастеря кукол. И буду мастерить, пока меня не найдут, или пока сам не умру. Иллюзия ли, Хаос ли, или же все так, как есть — не суть важно. Я посмотрю, можно ли удержать в русле относительного мира и покоя, хотя бы один город, а там можете проклясть меня, или воспеть, мне наплевать.
Кукла и впрямь была жестокой. Плевок одного из соратников Сергея Прокофьевича Рамон просто подобрал с земли — в самом прямо смысле слова. Вот со вторым компонентом пришлось чуть повозиться, но в больнице Скорой помощи Рамон, пользуясь общим раздолбайством, умудрился полоснуть лезвием по еще теплой руке только что умершего человека и подставить пробирку под равнодушно потекшую, уже мертвую кровь. Рамон шил куклу, а начинка, которую кукле предстояло принять, стояла перед ним в разнообразных керамических плошках.
Сучьи потроха, что же вы делаете? Ведь весь парадокс заключен в том, что в финале вам жутко хочется, чтобы хоть дети ваши не пошли по вашим стопам, а стали просто обеспеченными людьми с купленной безопасностью и сытостью, стали избранными. Нет, в Сотне вам не бывать, но все же. Даже нарушать законы вы стремитесь с конечной целью влиться в общество тех, кого убиваете. Так как человек, нарушающий законы из идейных соображений или патологии, не станет или не сможет подняться на такой уровень. У него иная цель. Как вот у меня сейчас — только у человека, о котором, точнее, о которых, я говорю, ни пса не выйдет, а у меня — выйдет. К чему врать, что для людей стараюсь, если там все равно присутствует мое «я», как первооснова? Хорошо, не так мрачно — не только для людей я стараюсь, это и честно, и не так мерзко. Слиться с обществом, которое само себя убивает, приложив массу сил, чтобы оно убивало себя еще успешнее, да чтобы не аукнулось? Нет уж, голубки. Не дам.
Стежки, которые делал Рамон, сшивая тело куклы, были просто-таки артистичными. Пальцы бегали сами, дар Серого Шута был и впрямь огромен. Толстая ткань куклы — ведь кукла должна будет жить очень долго, до смерти человека, с которым Рамон ее свяжет — смотрелась в тонких пальцах Рамона странновато, но и сама мастерская выглядела, скажем так, совсем не как обычная мастерская пусть даже самого вывернутого творца. Горели метровые свечи чистого воска, который Рамон купил у пасечников на рынке, стол, за которым работал Кукловод, был грубо сколочен из толстых, грубых досок, старательно, тем не менее, ошкуренных, сидел Рамон на пне, вывернутом возле старой, заброшенной деревни вблизи малоизвестного даже в районе, но вполне себе убийственного болота. На подставках стояли блюда, по которым рассыпаны были то невинные крупы, то земля с могил, то косточки, то косточки вишневые; пучки трав и странных перьев свисали на веревках с осиновых жердей, прикрепленных под потолком, на котором и следа не осталось от люстры — в комнате не осталось вообще ничего, что могло бы связать ее с современностью. Даже игла Рамона была выточена им самим из мамонтовой кости. Кость эту он купил на солидном аукционе, заплатив солидные деньги, а потом, проклиная все на свете, обтачивал кусочек отколотой кости до нужных ему размеров, а уж как он потом вертел угольное ушко — и речь молчит. Он не гадал, отчего или почему он делает все именно так — он знал. Знал даже, Серый Шут был поистине щедр, почему нужен тот или иной символ, звук, цвет, вкус, та или иная составляющая куклы ли, инструментов ли или убранства мастерской. Верно, получи Рамон просто знания, он бы извелся от любопытства. А теперь драгоценная энергия, которая ушла бы на поиски несуществующих в обычном мире ответов на вопросы, шла, как вода на хорошей мельнице, прямо на колесо, крутя жернова. Черепа людские и черепа зверей и птиц, черепа пресмыкающихся были расставлены, развешаны или прибиты по всей мастерской в прихотливом, как могло бы показаться, порядке, но порядок этот был в лучшем случае, равен истории человека. Сам же Рамон был облачен в холстину на чреслах и больше ничего на нем не было. В комнате было жарко, капли пота бежали по смуглому телу Рамона, так что приходилось очень зорко смотреть, чтобы одна или две не попали на ткань, иначе тогда и самому кукольнику придется несладко. Несправедливо? Да полноте. Возясь с взрывчаткой для теракта, взрывник тоже рискует. Причем куда меньшим.