Что же будет с моим лицом, если я по сию пору не до конца уверен, сколько кукол придется сделать? Сетка? Месиво? В конце концов, регенерация кожи не бесконечна, это если даже отмести в сторону боль, которая станет непрекращающейся — ведь нельзя делать по кукле в год? Понятно дело, что второго такого захода на тринадцать кукол не будет, но и по одной — мало точно не покажется. А Моя? Что станется с Моей, когда она станет счастливой возлюбленной чудовища — как внешне, так и по меркам людским? Может, тогда, наконец, вечная тоска моих предков возобладает над земным миром и я смогу как-нибудь… Хватит. Хватит. Работай, Рамон. Просто придется скорее научиться получать верную информацию, сортируя все — от слухов и пересудов, до судебных дел и криков о произволе в интернете. Чтобы бить строго туда, куда нужно.
Голова куклы была вылеплена из все того же воска, только для сохранности натерта еще одним составом, о компонентах которого Рамон узнал там же — от Серого Шута. Вскоре голова куклы была покрыта волосами, глаза мигнули бусинками горного хрусталя, а вот ушей у нее не было — кукла будет глухой. Кстати, один из волос на ее голове был самый настоящий — Рамон нежно снял его с костюма жертвы в толчее дорогого ресторана. Да, звучит странно — откуда бы там взяться толчее? Но, как бы то ни было, волос был именно тот, что нужно — в этом Рамон был уверен. Глухота? Нет. Это еще даже не цветочки.
Руки и ноги куклы Рамон так и оставил пустыми. Они тряпочками свисали с крепкого тела куклы. Расслабленность? Нет, это тоже не тот удел, что ждет эту сволочь, это все приправа.
Рамон вложил кукле на место сердца его крохотную копию — куда и вошли подобранная с асфальта слюна, кровь покойника и еще кое-что, замешанное в глину. Воск, видите ли, может таять. А вот глина, обожженная на плошке, где всю ночь горел жир, вряд ли. Рамон положил готовую куклу в центр стола и вышел из мастерской.
Всему свое время.
15
«Что же ты делаешь, полукровка с русской душой? Что ты делаешь, русло двух столь разных рек? Что тебя может остановить — так это только пуля из ружья, а я даже этого узнать заранее не могу. Не имею права… Я имею право на все, даже на тебя, ты годами был моим и останешься моим вечно, но то, что я чую, даже не потому, что мамбо — это жутко, бешеный ты майянец, ты рвешь себя на клочки, пытаясь ими заделать незаделываемые бреши. О, когда же ты просто придешь, чтобы я смогла сказать, что я сделала то, о чем ты попросил меня — забеременела. У нас будет ребенок, Рамон. Дочь. Как ты и хотел. Почему ты не хотел сына? Ведь все мужчины, как считается, хотят именно сына. Наследника. Вот потому — что ты не все. И ты боишься, что он может быть похож на тебя. Обычно мужчина, который хочет дочь, слаб. Он мечтает в ней получить то, что недополучает от жены или подруги. Но это не о тебе. Бешеный, бешеный, бешеный зверь, родившийся на стыке звезд, которые не позволят тебе остановиться. Но ты вернешься. Вернешься не зализывать раны. Вернешься, чтобы перевести дух. Я не стану отговаривать тебя от твоей затеи. Это нечестно. Это твой выбор. Я могу лишь принять его. И я жду тебя, Рамон».