Началось оно тривиально. Все с того же несчастного сына Черного континента, с Лумумбы, который все еще пролеживал бока в дорогой палате с хорошим уходом. Легче, правда, от этого было не сказать, что бы уж очень намного. В одном неплохом заморском телесериале, который любил Лумумба, был момент, когда бедолаге стреляют в стопу и произносят, обращаясь к его папе, у которого, собственно, и добивались искомого, используя сына: «Вторую пулю он получит в колено. Он будет умолять меня добить его».
Вот эта цитата посещала курчавую его голову каждый раз, когда он ковылял с процедур. Да, ему кололи обезболивающие, и далеко не те, что кололи простым смертным, да, да. Но — стамеска в колено…
Он сунул ключ в замочную скважину двери в свою палату и замер — во-первых, дверь была незапертой. «Забыл, что ли?» — мелькнуло в голове. Во-вторых, на подушке лежал его телефон. Ошибки быть не могло, т. к. на телефон розовым скотчем была наклеена картонка, скорее, даже визитка, с черепом в цилиндре, с сигарой в зубах, подписью «Папа Понедельник» и, собственно, текст: «Возвращаю Вам вещицу Вашу, милейший Лумумба. Боле не нужна». Прилагался к телефону и новый «зарядник» (достать который в этом городе было весьма непросто!).
Лумумба насторожился, а потом запаниковал. Он выхромал в коридор и стал мучить сестер и больных, видели ли они кого-то, кто входил бы в его палату. Дураков терять работу или лезть в чужие дела, не было. А может, в самом деле, никто ничего не видел. Но свет в конце тоннеля забрезжил, когда дедушка из палаты номер шесть сказал, что видел Деда Мороза, отпиравшего дверь в палату Лумумбы, а потом ушедшего, помахивая посохом и мешком.
— Я ведь что решил-то? Думал, друзья твои, мил человек, порадовать хотели. Ну, сюрприз там какой. Потому и шуметь не стал. А что, покрали чего? — Расстроился дед. Лумуба понял, что дедушка не врет, а потому расспросы прекратил. Дед Мороз. Твою мать. То ли служба доставки, что вряд ли, то ли…
Он включил телефон, проверил — ничего не убавилось, не прибавилось, посланий не было, диктофон тоже был пуст. Дальше?
Дальше телефон зазвонил. Лумумба узнал голос.
— День добрый, Лумумба. Телефон я вам вернул, уже все, не нужен. Здоровьем не интересуюсь, наплевать. Я предлагаю вам работу — простую и короткую, после чего я вас отпущу.
— Да ладно? Откуда отпустишь-то? — Рассвирепел Лумумба, которому постоянные боли в колене и туман в голове от таблеток и уколов характер не смягчили.
— Воспитанные люди говорят «Вы». Ко мне обращаться только на «вы» и «Папа Понедельник». Доступно? — Сухо спросила трубка.
— Ты что, дебил, бессмертный? — Потерял негр остатки самоконтроля.
— Я перезвоню, — трубка была повешена.
Рамон тяжело вздохнул, сидя над черной, как сажа, куклой, в теле которой, помимо всего прочего, лежали и волосы того человека, что сейчас был ему нужен. Жаль. Лица. Новый шрам. Как не верти, а это больно. Это очень, очень, очень больно и привыкнуть к этому нельзя. Отступить, правда, тоже. Но боль утомляла. Да, Рамон шел честно, он пил и применял только природные средства, среди которых, к счастью, были и травки с Веселого острова, о которых Серый Шут не знал. Да хоть бы и знал — это были не современные, запретные препараты. Но столько шрамов… Несмотря на всю силу духа и железное здоровье, хорошую регенерацию кожи, Рамон понимал — не факт, что у него хватит сил и воли на довершение всего, что задумано. Дело не во внешности. В женщине, что он называл «Моя», майянец был уверен. Настолько, что не задумался бы и о возможности варианта, имеет ли для нее значение его лицо, если кожу с него снять совсем, вместе с мясом, оставив голую кость. Как уже было сказано — увы! Рамон был счастлив и в любви. На мнение других женщин ему было наплевать с того момента, как он впервые вошел в то самое метро.
Дело было в болевом пороге. Когда твое лицо расползется мокрым листом бумаги, будет не до драки с городом. Но и других вариантов у него не было. Плюнуть на все? Нет. Постараться еще раз напугать всех, вместе с Сергеем Трофимовичем? Они уже напуганы. До икоты. Рамон знал, что улица забродила. Те люди, что так и лежали в больнице, с болью в животе, не имевшей ни объяснения, ни лечения, говорить могли. Могли и слышать. Те, кто их навещал, могли и то, и другое ничуть не хуже. Слухи покатились снежным комом, а Рамон не врал, обещая, что переговоры его с Шефом попадут к шестеркам — где Сергей Прокофьевич всех так легко сдал и выразил свое мнение об их ценности. Равиль уже благополучно вышел в окно, добавив слухам еще каплю достоверности. Шеф не бережет даже высшие эшелоны. Шестерки не знали, что хочет Папа Понедельник, да и плевать им было, теперь вопрос стоял иначе — втемную играл шеф, втемную рисковал их жизнями! Отказываясь от диалога с тем, кто звал себя «Папа Понедельник».