Больно. Просто больно. Нет. Не просто. Страшно больно. Во имя чего? Ответ известен. Стоит того? Вопрос слабости, но резонный. Да.
Больно. Очень больно. Поневоле воображение рисует, сколько нервов в лицевой ткани. И ведь Серый Шут не дал точной информации, каким будет какой шрам и где — точнее, что и сколько стоит для Рамона.
Больно. И — никого. Больше, чем никого. Его брат — на Веселом острове. Его друзья… У него не было друзей. Женщина, которую зовешь «Моя»? Нет права даже на краткую передышку, даже на…
Звонок. Телефонный звонок, на постоянно включенный и заряжаемый аппарат, в котором только один номер. Ее.
— Рамон, я сделала, что ты просил, — сказала та, кого он звал «Моя». Она никогда не здоровалась по телефону. Да и звонила впервые. Он не звонил ей никогда.
— Что ты сделала, Моя? — Рамон не сразу понял, что стоит, собранный, готовый к чему угодно, непонятно, почему, рука его легка на рукоять его старой навахи.
— Я жду ребенка, Рамон. Девочку, что ты просил, — спокойно ответила мамбо.
Рамон молчал. Он не смог бы сейчас точно анализировать свои чувства и не хотел, что бывало с ним крайне редко. Он был жив.
— Спасибо, Моя. Ты сделала мне два подарка вместо одного. Ты еще ответила на очень важный вопрос, — сказал Рамон, помолчав. Никаким не дрожащим, никаким не восторженным голосом. Словно маслице передать попросил. Его женщина знала, что значит, когда голос майянца теряет окраску — он счастлив. И она улыбнулась там. В Москве.
— Рамон, тут еще одна новость… Косточки падают неровно… — Сказал его женщина. Мамбо. Ее гадание на косточках, гадание Вуду, не было просто развлечением, вроде пасьянса белых.
— Для меня? Плевать, — спокойно сказал Рамон.
— Не плевать. И ты это знаешь. Но… Косточки неровно падают для нас с девочкой, что во мне. Не женское дело говорить мужу, что ему делать, а что нет, но женское спросить, что делать ей?
— Я отвечу тебе через несколько дней, Моя. У тебя есть несколько дней? — Голос Рамон нашел окраску — он стал ледяным. Он встревожился.
— Да. И даже больше. Я просто хотела сказать тебе, что ты получаешь, что просил. И спросить, что делать мне, — спокойно ответила мамбо.
— Я все понял. Я все сказал. Я сам тебе позвоню. Дай мне пару дней. И вот что. Собери потихоньку все отовсюду. Только тихо. Очень тихо.
Это значило, что мамбо, возможно, скоро понадобиться покинуть страну, и следовало что-то сделать со всеми накоплениями, вложенными или хранящимися. А заодно и с квартирой, если успеет. Хотя — ключевого слова для срочного ухода не прозвучало. Так что квартира ждет. А если нет, то пропадет. И что?
— Я поняла. Уже начала. Жду тебя, — мамбо замолчала.
— Жди, — ответил Папа Понедельник и нажал «отбой».
Ответ пришел. На вопрос, продолжать или нет. Да. Продолжать. Коротко. Ясно. В самое нужное время. Вселенная, жизнь — это один сплошной ответ. Не ее вина, что никто не хочет слушать. Но, по крайней мере, одному такому, кто не хочет слушать, Рамон помочь в состоянии…
Мужские причиндалы Лумумбы превратились, как ему показалось, в месиво дурной, запредельной, вопящей боли. Вопящей не в мольбе о пощаде, не в мольбе о смерти — вопящей потому, что не было в мире ничего, что заставило бы сейчас утихнуть это месиво. Лумумба присоединился к воплю.
Длилось это, если бы кто отмечал время, девять секунд. Но для Лумумбы стояли сейчас все часы на свете.
Боль исчезла так же, как ударила. Враз. Бесследно. Отирая ручьями лившийся пот, дыша ртом, хлебая воду из графина, Лумумба откинул одеяло, уверенный, что пижамные штаны насквозь пропитаны кровью. Ничуть не бывало. Он робко заглянул под них — и там все было в порядке. Он откинулся на подушки и снова зазвонил телефон. Заглянула медсестра: «Вам плохо?» — оплачиваемая забота очень близка к искренней, Лумумба махнул рукой, извиняясь, улыбнулся: «Сон жуткий приснился, простите, пожалуйста!» Сестра сочувственно покивала и закрыла дверь. Лумумба спешно нажал значок соединения.
— Первый вопрос. Кто дебил? — Сухо спросила трубка.
— Я, — ответил Лумумба.
— Вы хорошо поняли эту истину, сладчайший Лумумба? — Осведомилась трубка.
— Да. Я вас очень хорошо понял, Папа Понедельник. Истину — тоже, — горячечно прохрипел Лумумба.
— Прекрасно. Повторим, для закрепления? — Трубка советовалась, как показалось Лумумбе, вполне серьезно.
— Нет, никакой нужды в этом нет, Папа Понедельник! — Закричал Лумумба, — никакой!