— Дивно. А какой прогресс! Вы растете прямо на глазах. Я сейчас оставлю вас в покое, просто уясните себе. Мое время в этом телефоне и в вашей жизни — с двадцати одного часа по Москве. В это время вы должны быть абсолютно свободны ото всего на свете. Каждый день. Звонить я буду далеко не каждый. Но учтите, что сброс звонка, или долгое ожидание меня крайне опечалят, и буду вынужден усомниться в вашей искренности, Лумумба, — вздохнул Папа Понедельник.
— Каждый день, с двадцати одного часа по Москве, я буду один и с телефоном в руках до того часа, что вы мне назначите, Папа Понедельник, — твердо сказал Лумумба. Гениталии его, девять секунд разрываемые на нервные волокна, слишком явственно еще маячили в его памяти.
— С двадцати одного и до двадцати одного часа тридцати минут, вы правы, Лумумба, я забыл назначить второй срок. Настройте телефон так, чтобы, если в это время вы будете заняты работой, возле вас, по форс-мажору, окажутся коллеги, просто кидайте на номер, с которого идет звонок, смс в один знак. Английская буква «Z», я буду знать, что вы просто не в силах говорить. Но учтите, что если причиной посыла отказа будет роскошная баба в вашей постели, я буду чувствовать себя обманутым. А я узнаю это. Скидку на форс-мажор я сделаю, больше — ни на что и ужасно опечалюсь. Зачем вам это? — Грустно, словно заранее будучи уверен, что Лумумба так именно и станет поступать, молвил Папа Понедельник.
— Я прекрасно понял все, что вы хотели мне сказать. С девяти вечера и до половины десятого всегда заряженный и оплаченный телефон, что вы мне прислали, будет у меня в руке. Если, по настоящему форс-мажору, я не смогу ответить на всегда новый номер, я шлю туда смс с требуемым символом на «латинице». Я ничего не напутал? — Четко и вежливо отвечал гражданин гордых США, залитых некогда кровью во имя ненужной его народу свободы. Причем кровью, почему-то, белого человека.
— Да, все верно. Лечитесь. Выздоравливайте. А пока скажите мне, вы уже подумали о том, как бы вернуться в строй? — Осведомился Папа Понедельник.
— Я, Папа Понедельник, решил, что вам больше понравится ответ: «Я уже вернулся», потому сделал все возможное, чтобы ответить вам сейчас именно так. Я уже вернулся в строй, — отвечал негр, гордый, как заяц после случки с лисой.
— Информации, полагаю, пока нет? Стоящей? — Папа Понедельник стал серьезен, как поп на исповеди дендрофила, но угрозы в голосе не чувствовалось.
— Простите, Папа Понедельник, пока я только начинаю понемногу обретать бывшие у меня до больницы связи и источники, в моей среде это меняется крайне быстро, — оправдываясь, начал Лумумба, но Папа Понедельник перебил его: «Мне не нужны ваши объяснения. Вы отвечаете на вопросы, а я решаю, что с вами за это сделать. Пока все. До свидания».
— До свидания, — успел крикнуть Лумумба, памятуя, что Папа Понедельник крайне щепетилен в вопросах этикета и снова лег в постель.
Рамон же, когда часы показали без четверит полночь, прошёл в мастерскую. Его стараниями ситуация накалилась в городе уже почти предела и требоваться только последний штрих художника. Он хотел, чтобы некогда самая сильная допреж группировка в его городе, поступила, как в песне Высоцкого — «билась нечисть грудью в груди и друг друга извела». Сделала то, что сейчас, благодаря оттоку людей, оказалась приманкой, и чтобы он мог узнать, таким образом, кто идет следующим.
19
Удар был внезапным, сильным, ощутимым. Но — слепым. Так бьет головой черная мамба, промахнувшись, что бывает с ней раз в жизни.
Это были последние мысли Рамона, которые носили еще характер человеческих ассоциаций. Если развивать тему, то удар походил на пропущенный в драке удар под дых, слепой, но крайне неприятный, после которого стоит отскочить и резко выдохнуть. Что он и сделал.
Нападение случилось ночью, ровно в одну минуту первого, когда Рамон сидел в мастерской. Какое-то время он просто ощущал, как вибрирует вокруг него та часть мира, которую обычные люди просто не чувствуют, а люди с сильной восприимчивостью — слегка, как нечто непонятное и неприятное. Рамон прислушался, но защищаться не спешил. Это происходило уже не в первый раз, и он списывал это на шалости местного ковена. После заключенного договора майянец не боялся их, а потому и пропустил начало атаки.
В тот мир, которому люди дали тысячи названий на всех языках, от Кромки до Безначалья, от скучного «астрала» до «тонкого мира», Рамон ворвался, как разъяренный носорог. Тьма. Черная, густая тьма. Ничего не было видно. Ничего не было слышно, но севшая в голове мамба, чей образ вынырнул в начале боя, не оставляла Рамона — он просто слышал тем слухом, что не имеет названия, как она почти беззвучно рыщет в этих мертвых чернилах, разыскивая его. Чернила эти, эта ночь в джунглях в новолуние, скрывали ее, но и мешали ей. Тьма?! Да будет свет!