– Не совсем, – признался детектив. – Какая разница, какой мотив, если дело сделано?
– Разница в эмоциях, в ощущениях, в чувствах. В самом твоем состоянии. Я сжималась от страха, представляя, что кто-то из знакомых возьмет в руки мою книгу, прочитает ее и посмеет мне сказать что-то плохое про нее. Было невыносимо даже думать об этом. А если бы я делала это с уверенностью в себе и пофигизмом – я бы летала. И писала бы совсем иначе, – детектив Коллинз кивнул в знак понимания. – Так вот, Шейла Барнаби была хозяйкой квартиры, где я тогда снимала комнату. Она узнала о том, что я издаюсь, и издаюсь под псевдонимом, и решила, что имеет право рассказать об этом всем. Она мне прямо так и заявила. А если бы вы знали ее, вы бы поняли, насколько ее радовали чужие провалы. И по ее горящим глазам было понятно, что она мечтает о том, чтобы мое произведение раскритиковали. И это было мое «почему». Ее желание раскрыть мою личность, причем просто из зависти.
Ингрид Прим замолчала, встала с дивана и ушла на кухню налить себе еще чашку чая. Маршал Коллинз от еще одной кружки кофе отказался.
– А мое «зачем», – женщина задумалась, присаживаясь обратно на диван, – наверно, это тот уникальный случай, когда понятны и «почему» и «зачем». Причиной было ее желание раскрыть меня, а я не хотела, чтобы это случилось. Тут все очень прозаично. И вряд ли вы найдете в своей жизни похожий пример.
Она улыбнулась, глядя на мрачного детектива, сидящего напротив и с отсутствующим взглядом перебирающего конфеты.
– Вот тут вы не правы. Работая детективом полиции, иногда приходится делать, скажем так, не самые правильные с точки зрения закона вещи. И у меня полно примеров того, что я бы хотел спрятать от других глаз.
– Это понятно, – кивнула Ингрид. – У нас всех есть секреты. Но была ли у вас ситуация, когда их могли раскрыть? А вам жизненно было необходимо сохранить свою тайну?
– Учитывая, что я никогда никого не убил – стало быть, такого не было, – пожал плечами Маршал. – Хотя один раз, еще в школе, я подкупил одного мальчишку своей новенькой машинкой, лишь бы он не рассказал родителям, как мы лазили в соседский дом и воровали мороженое у них из морозилки.
Ингрид Прим весело засмеялась и снова вернула себе свои 16 лет. Как бы это ни было странно, она как будто ожила в разговоре с детективом полиции, хотя такое казалось немыслимым.
– С вами очень интересно разговаривать, детектив, – вытирая слезы от смеха, сделала она комплимент. – А вам еще интересно?
– Вы подумаете, что я свихнулся – ну или не вы, а мой напарник-то уже точно, – но мне с вами очень легко. Как будто… – Маршал осекся.
– Как будто вы сидите с простым человеком, а не с убийцей? Я права? – Маршал кивнул, опасаясь, что нарушил этими своими словами их странно сложившуюся близость. – Не бойтесь, я не настолько стара, чтобы забыть об этом. Так мы можем продолжать?
– Да, – кивнул детектив Коллинз, немного расслабившись. – Теодор Шеффер – единственный мужчина в череде этих убийств. Надо признать, что мы начали сомневаться в том, что этот случай – дело рук нашего аккуратиста.
– Кого, кого? – засмеялась опять до слез хозяйка квартиры.
– Аккуратиста, – Маршал тоже улыбнулся. – Мы так называли убийцу из-за поз, в которых находили тела. Потом, когда один из криминалистов вслух произнес то, что вертелось у всех на языке – про то, что тела выглядят как куклы, – иногда стало мелькать прозвище «Кукловод».
– Да, я вас поняла, – грустно улыбнулась она. – Мне больше нравится «Кукловод».
Несколько секунд стояла тишина. Детектив полиции и убийца сидели на одном диване, смотрели на обрушивающиеся волны на экране телевизора и жевали шоколадные конфеты.
– Теодор Шеффер, – наконец прервала молчание женщина. – Он был моим первым издателем. Тут знаете, все тоже очень прозаично, даже не хочется рассказывать.
– Расскажите, – попросил шепотом Маршал.