Ингрид улыбнулась, собирая языком крошки с обертки от круассана.
– Не хочешь присесть? – спросил девушку Уилл.
– Да, можно. Там еще что-нибудь осталось?
Она залезла в пакет с выпечкой, как фокусник запускает свою руку в шляпу и вытаскивает кролика. Но ее улов был лучше – еще один божественный круассан. Девушка подошла к стоявшему у стены дивану с красной тканевой обивкой и присела на краешек, не забыв перед этим провести по нему рукой – привычка, оставшаяся в такой, казалось, далекой жизни, – проверять, не мокрая ли лавка на улице, перед тем как сесть. Здесь мокрыми лавки могли быть только от брызг фонтана, да и то, если бы такое случилось, – по первой же жалобе фонтаны были бы отлажены менее чем за сутки.
– Знаешь, это так странно, – прошептала Ингрид, оглядываясь вокруг.
– Что?
– Вся эта роскошь. Я же видела это все, когда смотрела КУБ. Но мне никогда не хотелось сюда. А сейчас я смотрю и не помню – почему.
– Не помнишь?
– Точнее, помню. Это было такое сильное чувство отвращения от того, что происходило с участниками шоу, что я радовалась, что мне не приходится и никогда не придется с этим столкнуться. Общий негатив от вечных ссор, измен, ругани делал эту восхитительную обстановку блеклой и неприятной. Как будто мне вбили в голову установку о том, что счастливой быть в таких вещах невозможно.
– Почему же сейчас тебе все это кажется привлекательным?
– Все изменилось после того, как я побывала в той квартире, где мы виделись с тобой недавно на собрании. Потрогав руками эти… предметы, ты начинаешь понимать, что это не они плохие, а люди своим отношением делают их такими. Обесценить можно все что угодно, даже воздух, если постараться.
– Воздух не обесценишь, – покачал головой Уилл. – Без него ты умрешь.
– А ты когда последний раз о нем думал? – прищурилась девушка, резко повернувшись к нему всем телом.
– О воздухе? – удивился молодой человек.
– Да, о воздухе?
– Не знаю. Наверно, никогда особо не думал, – он пожал плечами и нахмурился.
– Это потому, что он у тебя есть. А спроси человека, который умирает от болезни легких, как часто он думает о воздухе?
– Ты странные вещи говоришь, Ингрид, – Уилл отставил стакан с кофе и взял ее ладонь в свои руки.
– Я никому раньше не говорила об этом, но в детстве я сильно обморозила руки – убежала гулять без перчаток в мороз. Не так, чтобы кожа слазила пластами, но мне пришлось несколько недель мазаться мазями и ходить в перчатках. Потом, когда я сняла перчатки, я поняла, что мои руки стали в сто раз чувствительнее, чем до этого. Возможно, из-за обновленной, еще не успевшей огрубеть кожи. Но это было так… волнующе. Прикасаться к разным поверхностям, проводить по ним пальцами и ощущать малейшие изгибы и изъяны. Это, конечно, прошло, и теперь мне иногда, бывает, хочется вернуться в те ощущения, опять почувствовать все до мельчайших деталей.
– Ты поэтому не носишь варежки? – улыбнулся Уилл.
– Да, наверно, поэтому, – задумалась Ингрид, – Хотя это не осознанно. То есть у меня нет цели обморозить руки, но и перчатки после тех нескольких недель надевать не хочется.
– Я понимаю, о чем ты, – Уилл отпустил ее руки и откинулся на спинку дивана, отпивая уже остывший кофе. – Я как-то на тренировке сильно потянул спину – защемление нерва, боли ужасные. Я лежал в постели пару недель, а потом еле-еле мог ходить какое-то время. Только встану, жутко начинала болеть спина. Каждый шаг был дикой болью. Но я все равно вставал и шел, потому что знал, что такое не иметь возможности ходить. Я, наверно, поэтому люблю приезжать на озеро и долго там гулять. Это дает ощущение, что ты живой.
– Чем тебе не нравится гулять тут? – улыбнулась Ингрид, кинула обертку от круассана в урну и тоже откинулась на спинку дивана.
– Если ты тут много ходишь, люди начинают подозревать, что ты ненормальный, – засмеялся молодой человек, – ты же видишь, как тут все передвигаются. Белой вороной не хочет быть никто.
– Странные ты вещи говоришь. В вашем мире, скорее, все белые вороны. Это у нас – сплошной поток серых пальто и вязаных шапок одинакового темно-синего цвета.
Молодые люди сидели, откинувшись на спинку дивана, и грезили каждый о своем. Мимо них проходили или проезжали люди, но никого не волновало, о чем думает эта странная парочка.