– У нас нет такой привилегии – наслаждаться каким-то дефицитом, – грустно ухмыльнулся Уилл, глядя на девушку, лицо которой стало точь-в-точь похоже на улыбающуюся ящерку, греющуюся на камне.
– Создайте его себе. В чем проблема? – удивилась Ингрид, выныривая из приятных воспоминаний.
– Не многие разделяют такой подход. У нас всем хочется изобилия – поэтому мы здесь.
– Я думала, что вы здесь по праву рождения.
– Не совсем, – замялся Уилл. – Ты днем заметила, что у нас нет детей.
– Точно! – она подскочила на диване. – Где ваши дети?
– Они не живут с нами, – поморщился молодой человек.
– Что? А где они живут? – Ингрид залезла с ногами на диван и повернулась всем телом к нему.
– Понимаешь, у нас тут не так много места для всех – ты видела, как переполнены улицы. А наши, скажем так, свободные нравы не способствуют контролю за рождаемостью. В общем, как минимум первые пять лет после рождения дети живут на так называемой нейтральной территории. Это такие лагеря на поверхности, в которых их растят профессиональные педагоги и воспитатели.
– Интернаты, – прошептала девушка.
– Наверно да, лучше сказать так, – признался Уилл.
– У нас есть такие интернаты. В них отправляют детей, которые провинились в чем-то. И некоторые никогда не возвращаются.
– Я думаю, что это одни и те же заведения, Ингрид. Это такой перевалочный пункт между двумя нашими мирами. Все дети Подземки живут там до пяти лет, как я сказал, и потом проходят тест на послушание, следование правилам и творческие способности. Если ребенок соответствует требованиям для жизни на поверхности, его отправляют в приемные семьи, у которых не может быть своих детей. Если же ребенок проявляет себя больше как житель Подземки, то его оставляют до наступления 15 лет, пока он доказывает, что подходит под наши стандарты. Затем он может вернуться к нам, вниз.
– Не может быть, – пробормотала она. – Как такое возможно?
– А что тебя смущает?
– Мне кажется, это не правильно. А как же родители? Они не видят детей до 15 лет? Или вообще не видят никогда? То есть они сами не могут никак повлиять на то, вернется к ним ребенок или нет? Все зависит только от того, как его оценят психологи?
– Родители могут навещать его или жить вместе с ним в интернате, пока ему не исполнится пять лет. За это время их обучают вашим правилам, проводят также тестирование на то, подходят ли они к вашему миру или нет. То есть у них есть шанс в дальнейшем, если ребенок окажется более подходящим для жизни наверху, пойти с ним. Им дают стандартным дом, и все. Никто не отбирает у них шанса быть с ребенком.
– Все равно, мне кажется, что это жестоко.
– Жестоко или нет – такова жизнь, Ингрид. И, надо сказать, это неплохо себя зарекомендовало – такой отбор помогает людям жить в том мире, где им лучше всего. Но это все равно нельзя назвать полноценным выбором. Как мне кажется.
– Но у нас, у детей из моего мира, нет никакой возможности попасть к вам.
– Только через интернат. Дети, которые туда попадают за плохое поведение, также оцениваются психологами. Тех, кто просто оступился и хочет вернуться назад, возвращают. А тех, кто бунтует из-за врожденных черт характера – отправляют в Подземку в случае наступления пятнадцатилетия. Иногда их держат пару лет в интернате, чтобы подготовить к жизни внизу, но на этом все. Дальше они предоставлены сами себе. И это, хочу заметить, их собственный выбор в том числе.
– Понятно, – протянула Ингрид, взяла давно забытую коробку конфет и на автомате закинула в рот сразу три штуки, прожевала, особенно не почувствовав их вкуса, и поморщилась. – В этом есть какая-то логика, Уилл. Наверно, это действительно правильно. Только разве люди не могут меняться под влиянием среды, обстановки, окружения?
– Незначительно. Все равно в них навсегда останется тяга либо к одному, либо к другому. Ее можно подавить, как делалось раньше, когда у детей просто не было выбора, в каком мире и в какой семье родиться. Все учились в одинаковых школах по одной программе, сдавали одинаковые экзамены и шли дальше в одни и те же вузы. Везло тем, у кого родители были не так заняты своей жизнью и работой и в ком успевали заметить предрасположенность к чему-то определенному. Но в основном никто не стремился развивать личность каждого, ведь системе удобно, когда мы думаем однобоко.