– Человеку нужно бояться чего-то реального. Я помню об этом, Уилл. Иначе мы начинаем выдумывать себе страхи про будущее, рисовать ужасные картины в голове. Но почему же у нас наверху такого нет? Мы тоже ограждены от опасности. Разве нет?
– У вас есть выборы, Ингрид. Ты можешь переживать о том, правильно ли выбрала профессию или сойдешься ли характером с будущим мужем. Ты можешь даже тревожиться по поводу того, что кеды стали уже чуть-чуть малы, а до следующей выдачи обуви еще целых шесть месяцев. У вас есть необходимость и возможность давать выход своей заложенной эволюцией необходимости тревожиться. А у нас ее не было.
Уилл мягко оттолкнулся от мокрых досок причала, подобрал под себя ноги в позе лотоса и наклонился вперед, смотря на черную гладь озера. Было прохладно, и дул легкий ветерок, и он даже прикрыл глаза от удовольствия.
– Как приятно думать мысль о том, как бы не простудиться на этом ветру, от этих мокрых досок, Ингрид, – молодой человек обхватил колени руками и обернулся на сидящую рядом девушку. Она подобрала ноги, обняла их руками и положила левую щеку на колени, смотря на него.
– Радость маленьких страхов, да, Уилл? – улыбнулась она.
– Радость маленьких страхов… – повторил он за ней. – Это так незнакомо и так… Приятно. Вы чувствуете, как это приятно, Ингрид?
Девушка прикрыла глаза и задумалась. Она не чувствовала страха простудиться. Зачем? Если она сделала свой выбор быть здесь и сейчас – значит, ей это важнее теплой мягкой и безопасной постели в доме с номером тридцать три на самом краю лагеря.
– Не знаю. Мне кажется, мне не знакомо переживание о том, о чем ты говоришь. Я почему-то никогда не переживала ни о выборе профессии, ни о выборе мужа. Хотя! – глаза загорелись. Кажется, она поняла, про что говорил Уилл. – Я всегда боялась опоздать или нарушить наши правила. Да! Точно! Особенно когда была маленькая и жутко не хотела смотреть по телевизору КУБ, я зажмуривала глаза и одновременно тряслась от страха, что кто-то это увидит и наругает.
– Ты смешная, – улыбнулся Уилл. – Я представил тебя маленькую.
– А мне было не смешно, – нахмурилась Ингрид. – Но знаешь, мои страхи меня никогда не останавливали выбирать то, что я хотела. В рамках разумного, конечно. То есть – мне было страшно закрыть глаза, но я их закрывала. Потому что нежелание видеть все, что творится на экране, было выше моего страха. Понимаешь?
– Понимаю. Ты молодец, Ингрид Прим. Я не могу сказать того же о себе. Но ты мою историю уже знаешь.
– Знаю, – кивнула девушка и замолчала.
Прошло почти три недели с того их разговора, а она помнила каждое слово.
Вздохнув, девушка опять взялась за провод и пошла вверх, считая ступеньки.
«Двести десять, двести одиннадцать…»
Примерно через два часа она наконец-то добралась до двери, слабо подсвеченной одиноко висящей лампочкой. Почему-то на лестнице было светлее, чем у выхода на поверхность.
Решительно толкнув дверь, Ингрид зажмурилась от яркого света.
Она стояла на той самой горе, у подножия которой раскинулось озеро с длинным причалом, уходящим в самое его сердце. Солнце пряталось за тучами, делая водную гладь темным омутом, бездушным и опасным.
Внизу чернели домики, сейчас закрытые на профилактические и санитарные работы, поэтому людей в столь ранний час не было.
– Это к лучшему, – пробормотала девушка и вздохнула.
Закусив нижнюю губу, чтобы не разреветься, она отошла в сторону. Немного придя в себя от долгого подъема, сидя на поваленном недалеко от входа дереве, Ингрид, наконец, поднялась, взъерошила волосы и решительно подошла к тому месту, где она оставила моток красного провода с маленькой коробочкой.
Оставалось только одно – нажать эту красную кнопку, чтобы активировать заложенную взрывчатку. Через толщу земли и бетона телефон бы не сработал, поэтому другого выхода не было, как спуститься самой и протянуть этот провод.
Девушка смотрела на это маленькое и, казалось бы, безобидное изобретение, способное и намеренное подорвать подземный город вместе с искусственно созданной лазурной лагуной, резными колоннами, фонтанами, дизайнерскими клумбами, элитными ресторанами, дорогими машинами… И тысячами жителей. Ничего не подозревающих жителей.