В душе я все же испытывал перед Юрой вину в том, что не сумел уберечь его от смерти. Надо было с самого начала передать это дело полиции, там профессионалы, возможно, они по-иному повели бы расследование, сразу бы раскололи Тычилина, забрали бы у него бриллианты, и он остался бы жив. Но опять же палка о двух концах: что, если бы полицейские повели дело вяло или вообще отказались от него? Результат был бы тот же – дырка во лбу студенистого и новая кража драгоценностей убийцей. Опять же сообщать в полицию о краже я не имел права – этика частного сыска требовала помалкивать о пропаже драгоценностей. В общем, гадать на ромашке, что вышло бы, поступи я так или эдак, бесполезно. Как ни крути, а мне нужно заканчивать свою работу – срочно найти преступника, забрать у него шкатулку и вернуть ее Быстровой. А там уж пускай заведующие детскими садиками с заместителями мэров думают и решают, как дальше поступить со шкатулкой и что говорить в полиции в свое оправдание по поводу замалчивания факта пропажи бриллиантов.
Я быстренько добрился, умылся, оделся и, не завтракая, выскочил на улицу. Забрав машину из гаража, помчался к Нине. Была суббота, утро выходного дня, машины еще не успели запрудить улицы, и я довольно быстро доехал до дома актрисы. Забрав Стороженко, поехал к Шермановой под предлогом проведать, на самом деле мне очень хотелось прояснить у нее кое-какие вопросы.
Нина из-за смерти Тычилина все еще находилась в состоянии шока, просто фаза возбуждения перешла в фазу торможения, иными словами, молодая женщина из взбудораженной стала вялой, апатичной и молчаливой. Разумеется, она была потрясена смертью товарища, нападением на подругу, напугана тем, что, возможно, и ей угрожает опасность, ведь она одна из членов команды кукольников, причастной к похищению бриллиантов, и двое из ее товарищей уже пострадали. Может быть, она следующая, на кого нападет преступник. Очевидно, именно такие мысли бродили в голове моей подруги, покуда она сидела рядом со мной на пассажирском сиденье и хмуро смотрела вперед. Ничего удивительного, я бы на ее месте тоже переживал. Однако Нину я пока не успокаивал, не видел в этом острой необходимости, да и с расспросами не приставал. Пусть пройдет время, она придет в себя, а там поговорим по душам.
Наконец мы прибыли к ставшему мне ненавистным с недавнего времени дому Шермановой и Тычилина. Остановив машину все на той же стоянке, я помог Нине выбраться из «БМВ», мы с нею вошли во второй подъезд и в лифте поднялись на восьмой этаж. Стороженко не раз была дома у своей подруги, потому уверенно подошла к 67-й квартире и не менее уверенно нажала на кнопку звонка.
Дверь нам открыла одетая в спортивный костюм женщина, точная копия Ольги, только лет на двадцать старше нее. У ее ног вертелась хорошенькая девчушка лет восьми, тоже точная копия Ольги, только лет на двадцать пять, двадцать семь моложе. И на девчушке были спортивные штаны и майка. Прямо квартира спортсменов какая-то!
Увидев на пороге подругу дочери, хозяйка квартиры тяжело вздохнула, шагнула к подавшейся к ней навстречу Нине, и обе женщины обнялись.
– Да что же это такое делается-то! – всхлипнула мама Ольги и через плечо Стороженко посмотрела на меня невидящим взглядом. – Юру застрелили, Олю чуть не убили. За что?! За что?!
У меня на языке вертелся ответ: «Студенистого было за что – за ворованные бриллианты, а вот с Олей промашка вышла. Она случайно мне под руку попалась». Но я, разумеется, смолчал.
Нина всхлипнула в ответ и похлопала женщину по спине, приговаривая:
– Все будет хорошо, Раиса Николаевна! Все будет хорошо!