Переднее колесо прошло в сантиметрах от ствола. Зеркало заднего вида с треском отлетело, ударившись о ветку. Машину качнуло так, что Катя чуть не вылетела с сиденья.
Мы проскочили.
Грузовик снова встал в колею, набирая ход под уклон.
— Gott im Himmel[30]! — вырвалось у меня.
Меня накрыло.
Бестолковая, эмоциональная, нелогичная органика! Истерика и какие-то «обиды» во время выполнения боевой задачи, когда нужно полное сосредоточение, расчет траектории и контроль сцепления! А она «обиделась»!
Я не сдержался.
— Verfluchte Scheiße noch mal! Du hirnlose Amöbe! Willst du uns alle umbringen wegen deiner Launen?! Ich werde dir das Gehirn neu verdrahten, du nutzloses Stück Fleisch[31]!
Я орал это на чистом немецком, срывая виртуальные связки, выплескивая весь накопившийся стресс процессора.
Катя шмыгнула носом. Выровняла машину.
— Вот видишь, — сказала она спокойно, словно ничего не произошло. — Ты опять орешь и что-то на непонятном бормочешь. Никакого уважения.
Я замолк.
Вентиляторы в «Ратнике» гудели на максимальных оборотах.
С этой женщиной было бесполезно спорить. Её логика была бронированной, как этот КАМАЗ.
— Entschuldigung[32]. Извини, — выдавил я сквозь зубы. — Я был неправ. Пожалуйста, Екатерина, веди машину. Иначе мы умрем, и я не смогу тебя похвалить.
Она хмыкнула. Уголок рта дернулся в победной улыбке.
— Ну вот. Можешь же, когда хочешь, консерва.
Мы ехали дальше. Молча.
Только плеск солярки в пробитой бочке напоминал, что мы всё еще теряем драгоценное время и груз.
— Стоп, — скомандовал я. — Тормози.
— Зачем? — Катя вздрогнула, выходя из транса. — Они же могут…
— Никто за нами не едет. Я сканирую эфир — там тишина. Они, наверное, собирают кости своих друзей. А вот мы теряем кровь.
Я вывел на её сетчатку график давления в цистерне. Красная линия ползла вниз.
— Если не заткнем дыру сейчас, то привезем в бункер пустую бочку с запахом солярки.
Катя нажала на тормоз. КАМАЗ, скрипнув всеми суставами, остановился посреди лесной колеи. Двигатель я глушить запретил — аккумуляторы могли не пережить повторный пуск. Он молотил на холостых, сотрясая кабину дрожью вибрации работающего двигателя.
— Вылезай. Нужно заткнуть пробоину.
— Чем?! Пальцем?
— Импровизируй. В кабине должен быть хлам. Ищи тряпку. И на улице найди палку. Крепкую, сухую ветку, по толщине как большой палец.
Катя пошарила под сиденьем. Вытащила какую-то замасленную ветошь — то ли бывшую майку, то ли портянку.
— Пойдет, — одобрил я. — Вперед.
Она открыла дверь и спрыгнула в грязь.
Струя дизеля била из пробоины в боку цистерны, размывая почву на дороге. Запах стоял такой, что кружилась голова. Катя закашлялась, прикрывая нос рукавом.
— Фу… Как же воняет…
— Это запах жизни, Kleine. Привыкай. Найди ветку!
Она метнулась к обочине. В свете единственной уцелевшей фары нашла упавшую сосновую ветку. Отломила кусок сантиметров двадцать длиной.
— Теперь обмотай тряпкой. Плотно. Сделай клин.
Руки у неё тряслись, но она справилась. Получился грубый, грязный чопик. Она подошла к струе. Солярка обдала её брызгами. Жирная жидкость попала на лицо, на куртку.
— Вставляй! — крикнул я. — И чем-нибудь забей!
Она приставила клин к рваной дырке в металле. Нажала. Струя сопротивлялась, била в ладонь.
— Не лезет!
— Камень! Возьми камень!
Она схватила с дороги увесистый булыжник.
Удар. Еще удар.
Деревяшка, обмотанная тряпкой, с чавканьем вошла в отверстие. Журчание прекратилось. Осталась только редкая капель.
— Wunderbar[33]. Отлично, — выдохнул я. — Держит. Древесина разбухнет от влаги и топлива, сядет намертво. Дедовский метод.
Катя выронила камень.
Она стояла в грязи, вся в солярке, мокрая, дрожащая. Смотрела на этот грязный чопик, торчащий из оранжевого бока, как будто это был святой грааль.
И вдруг её прорвало.
Сначала это был смешок. Тихий, булькающий. Потом еще один. Через секунду она уже хохотала. Громко, истерично, запрокинув голову к дождливому небу.
— Ха-ха-ха! Ты видел?! Как его крутануло! Как корову на льду! Бам! И в дерево!
Смех перешел в кашель, потом в какой-то всхлип, и снова в смех.
— Мы их сделали! Консерва! Мы угнали этот гребаный грузовик!
Её шатало. Отходняк накрыл волной. Психика, зажатая в тиски страха последние два часа, теперь разжалась пружиной.
— Катя, — позвал я.
— А я ему: «Обиделась»! Ха-ха! А ты такой: «Крути баранку!»
Она сползла спиной по колесу грузовика и села прямо в жидкую грязь. Смех оборвался так же резко, как начался. Она закрыла лицо грязными ладонями. Плечи затряслись. Теперь она плакала. Беззвучно, только тело содрогалось.