– Будь добр, погоди с этим, отец архимандрит, – попросил настоятель и опять обратился к иноку:
– Брат Иов, ты же был свидетелем тому? Расскажи, как всё произошло.
– Да, отец игумен. Помощник старосты описывал свое состояние так: после того, как князь взглянул на него, ему вдруг сделалось необычайно уютно и покойно. А еще очень захотелось говорить одну лишь правду, не упуская никаких деталей и подробностей. Поэтому он ничтоже сумняшеся упомянул о склянке с ядом. Хорошо, что князь Кирилл перебил его и не дал продолжить. А дальнейший разговор весьма умело взял на себя ключник Тит.
– Очередной дар пробудился. Непроизвольно, непредсказуемо и притом незаметно даже для самого князя… – размыслительно проговорил отец Варнава. – Нам просто повезло. По самому краю прошли. А ведь вначале казалось, что всё так хорошо продумано.
– Ты же у нас голова! – язвительно вставил отец Власий. – Любую детальку учтешь, во все тонкости разумом проникнешь. Прямо-таки зависть берёт.
– Спаси Господи, брат Иов. Возвращайся к своим делам…
Инок положил поклон и покинул настоятельскую келью.
– А ты, отец архимандрит, теперь можешь не мелочиться, а вступать в полную свою силу. Начинай.
– И без твоего позволения начал бы. Не понимаю, зачем вообще вдруг понадобилось отправлять князя в эту Диеву Котловину?
– Ты же сам говорил, что от такого количества тяжестей, что почти одновременно свалились на него, он просто мог сломаться. Причем, уже необратимо.
– Это не я говорил, это я Вороновы слова передавал! – сварливо поправил маленький архимандрит. – Ну ладно, отдохнул он там – а дальше-то что? А дальше, батюшка игумен, опять начнется то же самое! Неужто не понимаешь, что теперь его ни за что не оставят в покое?
– Хорошо, – произнес отец Варнава подчеркнуто ровным голосом. – Из твоих слов выходит, что если человек, скажем, крепко простудился и мечется в жару, то лечить его не следует на том основании, что в будущем он простудится еще не раз. Я правильно тебя понял?
– Тебе виднее, – огрызнулся отец Власий. Он свел глаза к носу и принялся с угрюмой сосредоточенностью выбирать нечто невидимое из своей бороды. – Ты у нас самый умный. Потому что самый главный.
– Воздействие Диевой котловины вместе с трудами Ворона укрепили князя. В дальнейшем ему не будет столь тяжело.
– А разве я спорил с этим?
– Нет. Тогда вот что еще скажи: что ты думаешь по поводу поражения князя молоньей?
– Да ничего, – буркнул маленький архимандрит, не отрываясь от своего занятия. – Толку-то от моих думаний.
– Ладно, тогда о другом, – терпеливо произнес отец Варнава. – В Гурове он побывал на кладбище, а Ворон описывал его видения до того и после. Что, если он вдруг возьмет и спросит прямо?
– А то, что ты в ответ возьмешь и так же прямо выложишь нашему дивному витязю всё, как на духý. Есть у тебя хоть какой-нибудь выбор? Э-э-э… Вот то-то и оно. Да не бойся, не спросит: он же теперь весь в себе. Весь, голубчик наш, со всем своим, так сказать, добром. И притом надолго, батюшка игумен, – аж до самого конца. Так-то. Не веришь мне – с Вороном поговори, когда вернется. Ну а в конце-то – после всего уж – все равно ведь собирался поведать ему всю правду. И покаяться.
– А ты?
– А я – нет. Хе-хе… Я твое решение всего лишь поддержал, но принимал-то его ты один, никого не спросясь. Да покаюсь и я, покаюсь, – так и быть. Для пользы своей духовной. Ох-хо-хо… Ладно, хватит об этом, надоело. Пойду-ка, пожалуй. Пора мне уже к дороге приуготовляться.
Отец Власий наконец оставил бороду в покое, принялся высвобождаться из кресла, усердно кряхтя и сокрушаясь:
– Как там в Сурожске содруги мои без меня-то? Георгию, положим, никакой присмотр не надобен – он у нас уже совсем большой, но вот со старцем Димитрием и Ворон не сладит, если что. А про молонью и всё прочее не спрашивай. Ничего не спрашивай – не знаю, не знаю, не знаю!
– Почудилось мне, что молчал я.
– Вот и молчи. Тут после этого из обычных людей иногда вдруг такое начинает вылезать наружу, что просто Господи помилуй. А уж из него-то… Ох-хо-хо… Так что бди, отче, не пропусти чего-нибудь ненароком, – он хихикнул совсем не весело. – И еще кое-что открою: боюсь, все эти его, так сказать, письменные исповеди давно уж – только половина правды. А другую половину он таит да копит. Таит, понимаешь, да копит, понимаешь, до поры до времени – вот они какие, наши дела, понимаешь.