«Понятно. Аксаковы проделки».
Мастер-наставник проковылял дальше по проходу, повторяя на разные лады свое протяжное «Всяк восстань!» да мерно похлопывая в ладоши. Над кроватями заполошно заметались одеяла.
– Ну чисто тебе – диакон на всенощной… – пробурчал Держан, прыгая в одной надетой штанине и пытаясь угодить ногой в другую. Передразнил подчеркнуто гнусаво: – Восста-а-аните-е-е!
– Нехорошо насмешничать, – отозвался его сосед, очень высокий и очень конопатый подросток, с осуждением качая головой и степенно охорашиваясь. – А паче оного – над предметами благоговейными. Больмá нехорошо это, больма.
– Да уж. Не токмо, что больма нехорошо, а паче оного, – больма даже плохо, прям’ хуже некуда, – поддакнул Кирилл, строго поджимая губы. – Выходит, опростоволосился ты, брате-княжиче, а то, прости, даже и обделался. Больма и больма.
– Стало быть, насмешничать – плохо, а не насмешничать – хорошо будет? Верно ли разумею, княже? – уточнил Держан.
– А не насмешничать – не то, что просто хорошо, а паче оного – больма хорошо!
Подросток посмотрел на них сверху вниз и опять покачал головой.
– Как там наверху? – поинтересовался княжич. – Всё в порядке?
– Скоморошничаете. Оба.
– А он смышлен, – одобрительно заметил Держан.
– Паче оного – больма смышлен! – подтвердил Кирилл.
Подбадривающие взмахи наставнической бороденки изрядно ускорили образование довольно убедительного строя. Аксак обвел его многотерпеливым взором, покрутил головой и поднял руку:
– Всяк внимай!
Покашливания и бормотания тут же стали значительно тише, а разного рода шевеления – реже.
– Дык мы-то внимаем – куды ж денемси, – пробормотал Держан чуть громче, чем следовало бы. – А ты уж зачинал бы, мил человек, не томил бы душеньку.
Кирилл показал ему кулак. Аксак сцепил руки за спиной и, пошевеливая большими пальцами, отправился в путь вдоль сопящей полусонной рати:
– Некоторые из вас – но может и не только некоторые, а все до единого – думают сейчас: « И почто ж это мастер-наставник пробудил нас посередь ночи?»
– Неужто таки возьмет и скажет наконец? – с детским восхищением опять вставил Держан. – Ну просто поверить не могу.
– Да что ты всё как в трубу трубишь-то? – досадливо прошипел Кирилл.
– А ответ на то нам даст юнак Ягдар, – сообщил Аксак, проворно развернувшись и ткнув пальцем в его сторону.
Успев напоследок еще раз показать украдкою кулак, Кирилл чинно выступил вперед:
– Новоначальных всегда упражняют в побудке на сполох. Чтобы готовы были в любое время к нападению вражьему.
– А откуда ж врагам-то взяться? Вокруг Большого Дома – палисад. Двухсаженный без малого. В дубраве – двойное кольцо дозоров «неусыпающих», да еще и дальние имеются.
– Ну… Всяко может случиться, мастер-наставник.
– Ага, ага. О Пимене Елеонском слыхал, надеюсь?
– Конечно. Читал в «Житиях».
– Помнишь, как ученики его рассаду сажали? Одних он благословлял корешками вниз, а других – корешками вверх. Отчего так?
– К послушанию нерассудительному приучал.
– Не только. В ученике иной раз лучше не выправлять отдельные огрехи, а напрочь всё стереть да с чистого листа заново начать. Тут подарки-нежданчики – самое что ни на есть оно.
Аксак неспешно и со значением подмигнул Кириллу. Огляделся по-хозяйски:
– Все слышали? Все уразумели? Отвечать не обязательно, как и разуметь. Опять не уразумели? Это не беда. Вполне довольно будет того, что со временем мы просто мало-помалу привыкнем друг к дружке – как очень точно подметил юнак Держан, «куды ж денемси». Ага, ага.
Он размыслительно покачался с носков на пятки и обратно:
– Стало быть, так… До утренней побудки у нас осталось чуть поменее трех часов, коль не ошибаюсь. На означенный срок юнак Ягдар с юнаком Держаном, как явившие наибольшую бодрость духовную и телесную, поставляются при дверях в дозор неусыпающий. Для еще пущей бодрости – снаружи. Всем прочим – досматривать свои сны, уж как там у кого получится. Расточись, юнаки!
Глава III
Отец Власий очнулся, не сразу осознав, что возок остановился.
– Приехали, что ли?.. – пробормотал он, закидывая наверх кожаный дверной полог и выглядывая наружу.
Возок находился уже на подступах к торговой площади, почти посредине необъятнейшей лужи. На ее противоположном берегу виднелись какие-то мастерские, окруженные грудами бревен и кустами, основательно обглоданными соответствующей домашней живностью.
– Ну и куда же ты нас завез, хобяка этакий? Глаза разуй-то да погляди! – закричал сварливо маленький архимандрит, перегнувшись и поворотясь в сторону. Видимый краешек спины вместе с локтем незадачливого возницы выразили растерянность, ответно прозвучало лишь неразборчивое бормотание.