– Брат Иона! Эй, да ты в себе ли?
Голова брата Ионы, по-прежнему не оборачиваясь, втянулась в плечи. Стайка ребятишек на бревнах поодаль разразилась дружным смехом. Отец Власий погрозил им пальцем и собрался было опустить полог:
– Ладно. Вывози уж, родимый, вывози. Вот искушение-то. Ох-хо-хо… Нет, погоди-ка. Стой, говорю!
Ему вдруг страстно захотелось спрыгнуть в лужу и помчаться вперед, гоня перед собою сапогами непокорно бурлящие волны и взметая брызги. Как когда-то в далеком-предалеком детстве. Странно, что он давно уже не проделывал ничего подобного – ведь это же было так здорово, это же было так весело! А воды, а воды-то сколько: почитай, вровень с колесными ступицами выходит. Ух ты!
Отец Власий просветленно улыбнулся, пошлепал губами в радостном предвкушении и нетерпеливо занес ногу над порожком.
С бревен опять донесся смех. Мальчишка с пепельными волосами – лишь он один не смеялся – коротко одернул своих сотоварищей. Те послушливо умолкли, но взамен тут же громко и возбужденно зашептались.
Из счастливого марева внезапно выступил маленький разгневанный старичок с длинной бородой, до изумления похожий на кого-то очень и очень знакомого. Руки его цепко ухватили – или ухватились? – за плечи, с резким окриком встряхнули неприятно и даже болезненно.
– Да что же это такое… Господи, помилуй… – отец Власий замер, понемногу приходя в себя. Осторожно и глубоко продышался. Чувствуя на себе многочисленные выжидающие взгляды – а среди них один по-особенному острый, – отвернул бесстрастное лицо. Проговорил тихо, почти ласково:
– Брат Иона, я знаю, что ты слышишь меня. Оборотись, окажи милость… Вот так, вот так... Спаси тебя Господи. Теперь правь-ка, родненький, вон туда. Да на сорванцов этих не гляди – не хочу, чтобы ты спугнул кое-кого ненароком. Давай, давай.
Возок причалил к берегу и выбрался на сушу. Тщательно косясь куда-то вбок да не забывая усердно подкряхтывать при этом, архимандрит медленно ступил на землю вначале одной, а затем другой ногою. Предосторожности не помогли – мальчишки загремели по бревнам и стреканули врассыпную.
– Эх, спугнул-таки! Вот незадача-то, вот зарез-то какой! – запричитал покаянно брат Иона. – Простите, отче!
– Да нет на тебе вины, брате, – буркнул равнодушно отец Власий. – Стой здесь да меня дожидайся. А я покамест прогуляюсь маленько.
– Отец архимандрит! Так ведь дороги-то всего-ничего осталось: только дровяные да бочарные ряды обогнуть, а там уж до подворья и рукой…
– Прогуляюсь я, брате, прогуляюсь… – с тем же равнодушием повторил отец Власий, направляясь в сторону торжища.
Звонкое и строгое постукивание окованного конца посоха по булыжнику раздвигало толпу на его пути. Он не повернул головы в сторону до крайности необходимых каждому мимоидущему – а поэтому настоятельно рекомендуемых также и лично ему – знаменитых сурожских бочек, кадок и бадеек, не откликнулся на аппетитные призывы согреться изнутри (ввиду промозглых осенних погод) горячим пряным сбитеньком, подкрепиться подовым луковым пирогом с пылу с жару и блинками с молоденькою ястычною икоркою пренежнейшего посола. Заманчивые предложения приобрести с выгодою для себя и убытком для продающего невиданной красы упряжь и неслыханных удобств хомуты тоже не заинтересовали его.
На углу, где длинный ряд расписной столовой утвари утыкался в тыльную сторону небольшого сруба то ли ларя, то ли лавчонки, маленький архимандрит остановился. Придирчиво повертел в руках обширное поливное блюдо, звонко постучал костяшкою согнутого пальца по пляшущему посреди зарослей синих цветов красному петуху. Одобрительно кивнул ему и громко сказал:
– Честное слово, я на тебя не гневаюсь и не обижу ничем. Выйди-ка оттуда ко мне, будь так добр.
Затаившийся в ожидании торговец дернулся. Криво потёк лицом, с осторожностью задвигался прочь по лавке, на которой сидел. Не отвлекаясь на него, отец Власий коротко отмахнулся, продолжил столь же громко:
– А если позволишь поговорить с тобою, получишь от меня серебряный.
Из-за сруба появились клок пепельных волос и оценивающий глаз:
– Про чеканчик-то врёшь, поди?
– Нет, не вру.
– А ну покажь!
– Вот, показываю… – отец Власий открыл ладонь с монетою на ней. – Бери.
Мальчишка лет десяти в изрядно поношенном кожушке с чужого плеча проворно появился наружу, бочком-бочком приблизился на определенное самим собою безопасное расстояние и оттуда сторожко потянул руку.