– Можешь хватать да бежать. Обещаю: в этот раз догонять не буду. А можешь и другой такой же получить. Попозже. Да бери же, не бойся!
Мальчишка взял серебряный. Подумал над ним, шевеля красным от холода носом. Смачно втянул в себя его содержимое и ухмыльнулся:
– А может, и третий получу?
– И опять врать не стану – как-никак в сане духовном я да к тому ж в летах преклонных, сам видишь. Третий не получишь – это уж слишком жирно будет. Хе-хе. Я – архимандрит Власий, а ты кто таков, предивный отрок?
– А я – Велко.
– Есть хочешь, Велко?
– Хочу.
– Тогда пойдем-ка во-о-он туда…
Через малое время предивный отрок уже стачивал с завидной скоростью сладкий маковый крендель, попутно и иногда не очень внятно повествуя о том, что отец его в самом начале прошлой зимы «как есть весь ушел под воду – и с Лысухою, и с санями, и со всем чужим товаром, что был на них, а всё оттого, что слезных просьбиц жены своей, а его, Велковой матушки, не послушался да на Заречье по невставшему льду и отправился, а сама она о тех порах ну просто враз слегла и аж посегодня ей всё неможется, хоть и на ноги уж давным-давно поднялась, а что то за хворь такая прилипчивая, того ни ведуньи, ни лекари никак уразуметь не могут, тока руками разводют, а сам он при мастере Вакоре плотницкому рукомеслу обучается, а тот мастер Вакора как хозяин да наставник – дотошный и строгий, а как человек – добрый и жалостный, обрезки дров для них с матушкою уделяет вовсе даже безмездно, это окромя харчей евонных да еще впридачу четырех лисок в конце кажинной седмицы…»
Отец Власий почесал кончик носа и полюбопытствовал простодушно:
– Я вот чего в толк не возьму: зачем же тебе в подмастерьях надрываться-то? Неужто не можешь о лиске-другой либо паре калачиков… ну… просто попросить? Или хозяина, или еще кого побогаче. Со всем мысленным усердием своим – как и меня давеча. Чай, нипочем не смогли бы отказать, так ведь?
Очень по-взрослому вздохнув, Велко покачал головой:
– Пробовал, вестимо дело. Только матушка всякий раз как-то дознаётся, плачет потом. Боле не хочу, нý его.
– Выходит, только на проказы дар свой тратишь?
– Во! А ты, батюшко, говорил, что не гневаешься.
– Во! А ты, отроче, в глаза мне взгляни – неужто похоже, что я гневаюсь? Всего-то укорил легонько. Легохонько. Но это не считается. Хе-хе… Ведаешь, где тут у вас подворье Сретенского монастыря?
– Мне ли да не ведать!
– Экий ты у нас молодец! Матерь твоя либо мастер Вакора не хватятся ли тебя часок-другой?
– Да небось не хватятся – чо им хвататься-то...
– Вот и расчудесно. Тогда вместе подъедем – дорогу покажешь. Чего тебе, добрый человече?
Последнее адресовалось умильному лицом молодому незнакомцу в грубой темно-зеленой хламиде, стянутой на поясе колючей узловатой веревкой. Он явно поджидал их, всем своим видом выказывая радость встречи. На обращенные к нему слова немедленно поклонился:
– Прошу простить мою бесцеремонность, ваше высокопреподобие, ибо она не есть следствие дурного воспитания. В своей миссии я являюсь всего лишь вестником и смиренным выразителем воли праведного Хезекайи…
Воспитанный и смиренный волевыразитель коротко улыбнулся, сделал почтительную паузу, с удовольствием переводя быстрые глаза с отца Власия на настороженного Велко. В несколько вычурной правильной речи его обозначился отчетливый иноземный выговор.
Маленький архимандрит кивнул:
– Бог простит. Ты давай выражай-то эту самую волю.
– Церковь Ковчега Спасения устами праведного Хезекайи возглашает здесь и сейчас свое благое слово, – он сделал широкий и даже торжествующий жест в сторону полотняного навеса в некотором отдалении. Под ним на дощатом возвышении виднелись две фигурки, зеленая и белая. – Вы отмечены, избраны и призваны для слышания его.
– Мы?
– О да, именно вы! – уже с полным восторгом подтвердил вестник такой невероятной удачи.
Отец Власий опустил глаза и рассеянно покрутил посох в пальцах:
– Ох-хо-хо. Ну разве что ненадолго, брате. А то у нас впереди и дел еще, и забот, и хлопот разновсяческих… Ты-то как, отроче, не возражаешь ли?
Велко испытующе покосился на него, отрицательно помотал головой.
При их приближении на помосте возникло оживление. Человек в белом облачении и широкополой белой шляпе с затейливой пряжкой на тулье – следовало полагать, тот самый праведный Хезекайя – закричал непонятно и замахал руками: то простирая ладони к ним, то воздымая к небесам. Стоявший рядом длинноносый человек в зеленом, вольно или невольно повторяя его движения, столь же крикливо стал истолковывать по-славенски – всё с тем же чужеземным выговором: