Двое прочих остановились на полпути по ступеням, быстро обозрев подкрылечный расклад. Молча повернули головы к долговязому, который опять произнес что-то отрывистое и непонятное. В их руках появились две небольшие ручницы с толстыми стволами; одна уставилась мертвой глазницей дула на брата Ахаза, а другая – на брата Гурия. Долговязый переступил через ноги своего сотоварища, кое-как приваленного к стене:
– Предложение войти всё еще не отменяется? – он улыбнулся одними губами и, не дожидаясь ответа, властно указал рукою: – Но только после нашего гостеприимного хозяина. О, как я невежлив – обоих хозяев, разумеется.
Ствол огнебоя, направленного на брата Ахаза, своим кивком подтвердил прозвучавшие слова. Пожав плечами, брат Ахаз послушно направился к дому.
– Вот и слава Богу! – обрадовался брат Гурий. – Просим, просим!
Он положил еще один поясной поклон вначале в сторону высокого гостя, а затем другой – ко владельцу глядящей на него ручницы, отчего та вдруг вспорхнула в воздух и оказалась в руках брата Гурия. Сам же бывший владелец загремел по ступеням, попутно сбив с ног другого любителя огненного боя. Внизу брат Ахаз расторопно принял и обиходил оба тела, после чего помахал брату Гурию второй ручницей. Долговязый к этому времени уже спроворился вынести собою рядок боковых балясин ограждения вместе с перилами и достичь земли. Теперь он расслабленно лежал на спине возле входа в подклетец. Осторожно постанывал, зачем-то старательно пытался сложить губы дудочкой да таращился на Кудельку, ответно смотревшего на него с видом крайнего неодобрения.
Приваленный к стене у двери круглолицый пошевелился и с неразборчивым, но определенно недружелюбным бормотанием стал все отчетливее выражать растущее желание подняться на ноги и продолжить свои былые действия. Брат Гурий отрицательно мотнул головой, сдвоенными указательным и средним пальцами коротко ткнул его куда-то возле уха. Вернув таким образом гостя в предыдущее состояние, поинтересовался у братца, успевшего между тем взойти на крыльцо:
– Ну что: сейчас мы всех скоренько спеленаем, определим на покой, а потом ты слетаешь на подворье сообщить?
Брат Ахаз согласился с предложенным нимало не споря, поскольку между близными братьями от рождения неотступно пребывали полное взаимопонимание и сердечное благоизволение. После этого они столь же слаженно насторожились и обернулись в сторону калитного проема, в котором уже обнаружилась чья-то голова при кособокой скуфейке на плешивой макушке и шафраново-рыжей бороде. Прищуренные глаза юрко обшарили двор.
– И что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем… – укоризненно проговорила голова, кивая в знак совершеннейшего согласия с мудрыми словами Екклесиаста. – Бесчинствуете. Опять бесчинствуете.
– А ты опять напраслину возводишь, брат Кукша!
– Как можно!
Близнецы даже развели руками от настолько незаслуженной обиды.
Брат Кукша со спорой кривоногой развальцей вкатился во двор и принялся тыкать вокруг себя обрубком указательного пальца:
– Без крайнего ущерба ну никак нельзя обойтись, так что ли? Гляньте-ка хотя бы на этого. Или вон на того. И не дышат-то вовсе. А ну как оба души свои Богу предадут, что тогда?
– Да когда же такое у нас бывало?
– Да мы же, как всегда, вполсилы разве.
– Это называется «вполсилы»? А что же было бы в полную силу – разбор на части телесные или раскатывание в лепёху? Посему вот вам слово мое, шуты гороховые: обоим по возвращении от отца Вассиана епитимью обещаю, а от себя – довесочек знатный. Еще придумаю, какой именно. Давно уже напрашиваетесь, наконец исхлопотали-таки. Тьфу на вас, Господи помилуй. Калиточку-то поправьте, михрютки. Входите, отцы и братия.
Первым во двор ступил Белый Ворон, за ним быстро проследовали отец Власий и Димитрий, который на ходу поманил к себе одного из близнецов. Распорядился о чем-то скупыми движениями руки да коротким бурчанием. Мастер Георгий пошептался с братом Кукшей, покивал и исчез.
Не переступая порога горницы, Белый Ворон поклонился в отчий угол, где в плетеной омеловой колыбельке покойно спал до весны ржаной соломенный дедух. Уже войдя, трижды постучал основанием посоха в пол, а навершием его – в потолочную балку-матицу.