Горемычные представители власти заметно напряглись, когда глава Agentes in rebus опять направился в их сторону. Поспешными изменениями поз и прочими телодвижениями они попытались вернуть себе достойный вид. Получилось не очень убедительно.
– Теперь продолжим с вами. Вот скажи, сенатор: ты у них на подхвате? Имею в виду всех этих ваших Паперия, Марулла, Виолента, Дамиона и других, о которых еще не знаю, но точно узнаю в ближайшее время.
Сенатор гордо возвысил голову. Стараясь, чтобы голос звучал с холодным господским презрением, процедил:
– Попросил бы не тыкать благородному Абинею, сенатору Великого Рима и потомку рода Мамиллиев, кото…
Кулак домине Гиллона ударил в живот потомка рода Мамиллиев, отчего тот с коротким стоном сложился пополам. Удар второго кулака пришелся в подбородок снизу. Сенатора откинуло. Пряча глаза, префект с дуценарием поспешно помогли ему удержаться на ногах.
– Сейчас ты не благородный Абиней, сенатор Великого Рима, а собачье дерьмо, – с доверительной задушевностью сообщил глава Agentes in rebus, уперев толстый указательный палец в его грудь. – И этого звания тебе уже не лишиться до самой смерти. А еще этим же дерьмом ты измазал весь род Мамиллиев. Я знаю: пока не отдышишься, говорить трудно. Но если согласен со мной – кивни.
Сенатор послушно закивал.
– Молодец. Люблю, когда меня понимают. Но очень не люблю, когда перебивают. Уверен, последнее также приняли к сведению префект с дуценарием… Итак, вынужден повторить: ты, сенатор, все-таки на побегушках у Паперия с Маруллом и прочими золотыми задницами. Дело твое, конечно. Но да будет тебе известно, потомственный тупица, что для законного ареста любого гражданина Рима – даже благородного Маркуса! – вполне достаточно одного декануса с полудесятком преторианцев и соответствующей бумагой. Надеюсь, бумага хотя бы имеется?
Из-под сенаторской тоги поспешно появился свиток. Гиллон кивнул и углубился в его изучение.
– Подписи наличествуют… С подлинностью их разберемся… Vah! Печать настоящая и это уже интереснее! Сенатор, открою тебе, что благородный Маркус никогда не был в опале у Короны. Это мы придумали исключительно для твоей кучки высокопоставленных недоумков и их блюдолизов. Так что законным образом державная печать никак не могла появиться на этой бумажке. Значит, заодно придется поинтересоваться и самим Хранителем Печати, и крýгом его друзей. Но это – на будущее. Так! Теперь перейдем к тебе, дуценарий. Я понимаю: ты на службе, человек подневольный, получил приказ и всё такое. Но в Рим придется съездить вместе со всеми, не обижайся.
Дуценарий мудро выразил согласие коротким молчаливым кивком.
– Молодец. Префект! Твоего имени не было ни в одном из моих списков. Не понимаю, зачем или почему ты полез в это вонючее болото. Сейчас можешь не отвечать, всякие объяснения также отложим до прибытия в Рим. Теперь все трое следуйте за мной.
На ступенях широкой лестницы, ведущей к парадному входу в господский дом, их поджидал сухощавый высокий человек в пурпурном охотничьем камзоле. Седые волнистые волосы до плеч, седая же бородка и смуглое лицо в морщинах являли его преклонный возраст. Осанка, особое выражение умных серых глаз и еще нечто неуловимое свидетельствовали о благородном происхождении.
Приблизившись в сопровождении всё того же злополучного трио, глава Agentes in rebus сдернул со своей головы черную пуританскую шляпу. Взял ее на отлет, поклонился с искренним почтением и сказал:
– Благородный Маркус! Вы просили…
– Да, домине Гиллон. Благодарю за сотрудничество.
Он опустился на несколько ступеней, остановившись на последней.
– Хочу взглянуть им в глаза. Особенно вам, сенатор.
– Я всё понимаю, благородный Маркус, – кривя рот и на ходу пытаясь нащупать голосом нужные интонации, заговорил благородный Абиней. – Желаете в полной мере насладиться триумфом справедливости. Разумеется, справедливости в вашем понимании. Но признайтесь: ведь радость отмщения за былые личные обиды также присутствует.
– Следовательно, за всеми вашими громкими словами о державном величии и всеобщем благе мне также надлежит видеть только реализацию личных амбиций?
В аркаде парадного входа появился отец Паисий. Адресуясь к сопровождавшему его Веспе, он приложил палец к губам и начал неслышно спускаться за спиною своего старого друга.
То ли что-то почувствовав, то ли зная обо всем наперед и желая в должной мере использовать всё великолепие ситуации, благородный Маркус повернулся. Протянул наверх руки и сказал с чувством: