– Наконец-то! Это вы, друг мой.
– А это вы, друг мой! – эхом отозвался отец Паисий.
Быстро скользнув правой ладонью в широкий левый рукав хитона, сенатор извлек оттуда короткий стилет, с непонятным криком «за Ливиллу!» бросился вперед. Широко и неумело замахнувшись, попытался вонзить его в спину благородного Маркуса. Взмах руки оказался и чрезмерно широким, и исполненным излишнего драматизма.
Рефлексы былых навыков отца Паисия опередили его же сознание. Он выхватил шпагу, отклонился вбок и сделал глубокий прямой выпад. Лезвие вошло в верхнюю часть правой стороны груди сенатора в тот момент, когда стилет только-только начал опускаться опускаться из своей наивысшей точки.
Как и всегда, всё действие заняло намного меньше времени, чем его описание.
На лице благородного Абинея появилось выражение недоумения, смешанного с какой-то детской обидой. Сенатор выронил оружие, сделал два неуверенных шажка назад и грузно повалился навзничь. Дуценарий с префектом быстро оправились от потрясения, склонились над телом.
Отец Паисий отшвырнул клинок в сторону.
– Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного… – прошептал он по-славенски.
Как-то по-особому взглянув на него, Благородный Маркус проговорил вполголоса:
– Друг мой, а ведь теперь мне вовек не расплатиться с вами.
– Дышит, – сообщил дуценарий, отнимая ухо от груди сенатора.
– Моя вина, благородный Маркус, – склоняя голову, заявил домине Гиллон. – Никак не ожидал от него такого. Но всё равно – моя вина.
Благородный Маркус поморщился, предупредительно вскинул руку:
– Ровно половина ее – на мне. Я и сам не мог подумать… Итак! Благородного Абинея пока отнесите наверх, в одну из гостевых комнат. Кто из вас покрепче – помогите, – распорядился он, указывая на кого-то из набежавших людей.
– Я прослежу за обработкой раны и перевязкой, – сказал Веспа. – Мои люди владеют навыками.
– Теперь этим надлежит заняться мне самому, – сумрачно возразил отец Паисий. – Идемте.
Заметив некоторое непонимание на лице своего верного гвардейца, благородный Маркус пояснил:
– Ранее мною не упоминалось, но благородный Паулус имеет ученую степень Medicinae Magister. Она дает право на лекарскую практику в пределах всей Новоримской Империи. А вас, друг мой, я буду ожидать в своем кабинете.
Он проводил взглядом поднимающуюся наверх процессию и предложил:
– Давайте завершим наши с вами дела, уважаемый глава Agentes in rebus.
***
Вечерело. Поднявшись из кресла, благородный Маркус самостоятельно и поочередно зажег напольные бронзовые светильники в углах, затем многосвечие на изящном столике рядом с их креслами.
– Значит, теперь, друг мой, вы – pater Paisius… – задумчиво промолвил он, возвращаясь на свое место. – В связи с чем становится полностью понятной та необычность, с которою вами был отброшен клинок. В тот момент я отнес это к следствию многих лет, которые прошли со времени нашей последней встречи и очень изменили нас.
– Да, друг мой, – отозвался лекарь. – Удар нанес благородный Паулус. Хоть и старался при этом всего лишь обездвижить правую руку и не задеть жизненно важных органов. А кается в нарушении монашеской клятвы о непролитии крови патер Паисиус.
– Я знаю, что такое личные отношения человека с Богом, – с какой-то особой строгой серьезностью произнес благородный Маркус. – Принесет это утешение вашей душе или нет, но извещаю, что непременно испрошу аудиенции у Его Святейшества и изложу Ему все обстоятельства. Мне же совесть христианина заранее говорит о том, что в данной ситуации Святой Престол издаст персональный эдикт о Церковном прощении и отпущении грехов. И еще раз: мое решение ни в коей мере не касается вопросов и путей вашего личного примирения с Господом.
– Спасибо, друг мой.
– Это меньшее из того, что я могу и должен сделать сейчас. Всё прочее – удел будущего. А в настоящем мой долг жизни перед вами удвоился.
– И мне нелегко осознавать это.
– Вовсе не желал огорчить вас вновь, друг мой. Долги такого рода не тяготят душу и облагораживают дружбу. Теперь я желал бы принести извинения за то, что воспользовался вашими поисками в своих интересах, друг мой…
Благородный Маркус умолк, определенно подбирая нужные слова. Отец Паисий почувствовал, что сейчас он делает это не как чуткий и бережный друг, а как человек, облеченный большой властью и ответственностью.
– Ваш визит в Новый Рим… Он быстро привлек к себе внимание – и наше, и других людей. Вас, прошлого, помнили. И мы, и они. Скажите, благородный Паулус, не являетесь ли вы сегодня эмиссаром каких-либо политических сил или особых служб Славены для установления новых отношений с Короной?