– Эй, брате-княже!
Кирилл сбросил ноги на пол. Сел на кровати, хмуро уставясь на галерейного.
– А где брат Иов? – полюбопытствовал послушник.
– Позже будет. Он тебе надобен?
– Да нет. Там это… Отец настоятель говорит: ежели не спит – то есть, это он не о брате Иове, а о тебе, княже, – то проси ко мне пожаловать, а ежели спит, либо вроде как в размышление глубокое погрузился – ты, говорит, приглядись с бережением, – то тогда ни будить не надобно, ни розмыслу евонному отнюдь не мешать, пусть и далее, говорит, в том же состоянии и пребывает... Так ты как это, брате-княже?
Галерейный сделал паузу и вопросительное лицо.
– А ты сам не можешь разобрать: сплю я, в розмысле пребываю или бодрствую?
– Так я это…
– Ладно, ладно, – примирительно сказал Кирилл, поднимаясь. – Иду я. Не серчай на меня Бога ради.
Голова послушника благовоспитанно кашлянула, втянулась обратно в щель, а по галерейке зашелестели, затихая, быстрые шаги.
Дверь в настоятельскую келью была предупредительно открыта настежь, изнутри тянуло вкусными запахами.
– Входи, брате-княже, входи, – пригласил отец Варнава домашним голосом. – Попьешь чайку со мною?
Кирилл кивнул, присаживаясь за стол, который возглавлял пузатый синский чайник в окружении приземистых корзинок с баурсаками, сладкими коричными сухариками и плошек с медами да вареньями.
– Привык я, знаешь ли, вечерами чаевничать с братом Илиею. Хоть и наговорюсь за день до гула в голове, а лучший отдых от этого для меня – всё та же беседа. Со сладкими сухариками да медком. С прихлебыванием чайку да неспешными разговорами о том о сем. Славно! Но брата Илии пока нет, так что…
Ложечка с малиновым вареньем в Кирилловой руке остановилась на полпути:
– Пока?
– Пока, княже. Так надо было, поверь. Слово даю: позже и всерьез разъясню, и в подробностях. Не сегодня – устал я. Станешь постарше – тогда и сам познаешь именно такую усталость.
– А отец тоже любил зимними вечерами вот так же чаевничать всласть да долгие беседы вести. Только по большей части не со мною, вестимо, а с Митяем.
– Знаю, княже, о таком его обыкновении. Ведь раньше это мы с ним любили сиживать похожим образом и чином. Когда были молоды. Да… Правда, кроме чайку временами и иного прихлебывали, случалось.
С этими словами отец Варнава как-то по-особому поднес кружку к губам и, шутливо выдохнув на сторону, сделал глоток. Удовлетворенно крякнув, продолжил доверительно:
– Ты как-то вспоминал, что, когда спрашивал отца о потаённой святыне Славены да о витязях незримых, он в ответ лишь смеялся и трепал тебя по голове.
– Было такое, отче. Мы тогда с вами и братиями ко князю Стерху…
– Да-да. А не припомнишь ли, кто из домашних твоих и княжьих людей речи о том заводил?
– Чаще всех мы с Митяем, конечно. Потом… э-э-э… дядька мой Домаш, сотник Деян-Андрей, ключник наш, которого все дядюшкой Титом именовали, десятник Залата, еще кто-то – не припомню я всех поименно. Отец отчего-то этих расспросов очень не одобрял, а иной раз прямо лицом темнел.
– Что-то и ты лицом потемнел, княже. Но это уже я тому виной, прости.
– Нет, отче. У меня не выходит ничего – еще в самом начале хотел сказать о том, да вы своими утешительными речами отвлекли меня.
Огрызок сухарика хрустнул в Кирилловых пальцах. Он осторожно положил обломки на краешек стола и принялся отряхивать ладони от крошек. Повторил угрюмо:
– Ничего не выходит. Я внутри сейчас… – помолчал, подбирая слово, – пустой какой-то, что ли. Именно так, пустой. Отче, а можно я опять о брате Илие спрошу?
Игумен кивнул, едва приметно нахмурясь.
– Он кто – соглядатай вражий?
– Да, можно сказать, что соглядатай. Но только не вражий – пока этого тебе довольно. Для неких целей моих надобно было, чтобы находился он при мне. Разумеешь ведь, что видеть и слышать брат Илия мог лишь то, что мы позволяли ему. Княже, я ведь обещал, что все подробности – позже. Когда должное время придет. Уж не обессудь, но как-то непохоже на тебя любопытствовать столь настырно.
– Да я не любопытствую, отче, это вы простите, – забеспокоился Кирилл. – Просто тяготит меня, что за все время так ни разу и не почуял, что он – чужой. Вот чего стоят хваленые дары мои, а вы-то надеетесь. А сейчас я и вовсе пустой.
Отец Варнава совсем не строго погрозил ему пальцем:
– Пожалуй, княже, придется напомнить тебе о грехе уныния – надеюсь, слыхал о таковом?
– Вестимо, – Кирилл кивнул и невесело улыбнулся.
– Это хорошо. Теперь скажи: мог ли ты в самом начале видеть мысли того, кого сам пожелаешь?
– Нет, конечно. Хотя потом, когда…
– А потом, не взыщи, я к Ворону за помощью обратился. Точнее, он немного опередил меня и первым ее предложил. Разъяснять далее обстоятельно?