Кирилл медленно освободился от одеяла, опустил ноги на пол и потащил из-под подушки ручницу. Посидел, задумчиво похлопывая ею о ладонь. Потом решительно затолкал обратно.
Брат Иов неслышно переместился от дверного косяка к его постели.
– Уже всё. Там кого-то заложенный засов крепко огорчил, – сказал Кирилл в ответ на молчаливый вопрос. – Кого именно – мне наплевать. Ну и я потере интереса к нам малость посодействовал. Как смог.
Инок молчанием своим обозначил, что он в свою очередь также не проявляет интереса к тому, каким образом было оказано упомянутое содействие.
– Ладно. Больше ничего подобного не будет. Дальше спать давай.
Он накрылся одеялом с головой, шумно завозился, лягаясь и свиваясь в кокон.
Проснувшись опять и открыв глаза уже в предутреннем полусумраке, наткнулся на встречный взгляд брата Иова, стоявшего в изножии кровати. Сиплым ото сна голосом проговорил:
– Ты что: так и не ложился?
– Нет.
– Нам – на Червен-городец, – добавил Кирилл, поленившись уточнить для себя, что именно означает иноково «нет».
– Хорошо. Еще засветло прибудем. Снедать пожелаешь?
– Вечор объелся, не хочу.
– Как скажешь. Я коней приготовлю и жду внизу. Собирайся, княже.
Высокий плачущий голос услышался еще на околице, мало-помалу делаясь все громче и громче.
У входа в сельскую церквушку, в ограде и даже за воротами толпился народ. Те, кто были снаружи, тихонько, но взволнованно толковали о чем-то. Иногда звучнее, чем следовало бы. Тогда со двора на них шикали – впрочем, без особого успеха. Вместе с парками от дыхания в стылый воздух изредка взлетали приглушенные женские вскрики да причитания. Плач, доносившийся откуда-то из-за храма, наконец умолк.
– Что случилось, люди добрые? – перегнувшись с коня, осторожно осведомился Кирилл.
– Дак ить смертоубийство-то и случилося, вот оно что! – свистящим шепотом и с благоговейным испугом сообщила, обернувшись к нему, баба в облезлой коровьей шубейке и бараньем каптуре. – Артемий-богомаз наш под ночь домой с постоялого возвертался, так его нелюдь кака-то… того… Господи, помилуй. Как ток развиднелося, так и нашли. Уже холодного совсем… Олюшка – это жёнка евонная – теперь одна осталася, как же ей дальше быть-то, бедняжечке? Да двое деток ихних еще осиротели: Егорша и Настасьюшка, девяти годков да седми.
– Где он сейчас? – глухо спросил Кирилл, спешиваясь. – То есть, тело его.
Иов уже успел оставить седло. Осматривался вокруг с недвижным лицом и отчего-то очень внимательно.
– А вона из-за храма выглядыват краешóк избы странноприимной – вишь? – в ней самой оне и проживають. Там и сам Артемий сейчас… Господи, помилуй… и Олюшка с детками, и батюшка Александр с паламарём, и Гликерья кривая с Перепелихою, и еще не знай кто из баб наших. Ждут, пока домовину сладят, а там – во храм да отпевать уж…
– Никто не проверял – деньги были при нем?
Баба горестно закачалась из стороны в сторону:
– И-и-и! Каки деньги, сыночек! Откуль у них-то? Бедовали оне, ох как бедовали. Артемий-то грешным делом от того ить и попивать стал напоследок. Сказать по правде, помогали мы им, чем могли. А до чего же славным семейством были – и дружным, и благочестивым, и…
Баба вдруг умолкла, разглядев нечто на лице Кирилла. Он с треском сорвал с пояса кошель. Протянул его и, стараясь, чтобы голос звучал ровно, проговорил:
– Окажи милость, матушка. Передай. Вдове.
Баба молча закивала, округлив глаза и обеими руками прижимая кожаный мешочек к груди. Протиснулась сквозь люд при воротах, засеменила в сторону странноприимной избы, не переставая оглядываться. Кирилл дождался, когда она исчезла в дверном проеме и быстро пошел прочь, ведя коня в поводу. Миновав церковную ограду, взлетел в седло. С места послал гнедого вскачь, судорожно глотая морозный воздух и давясь им.
Иов догнал его уже за околицею. Поравнялся, перехватив узду, остановил:
– Ты что творишь? Так ведь и коня запалить недолго – неужто не понимаешь?
– Я понимаю! – заорал Кирилл с хриплым надрывом. – Я понимаю, что всех не охранить, а на кого-то и вовсе наплевать да растереть! Зато для моей-то охраны ну никак не меньше двух десятков потребно! Или сколько их там всего – три десятка? Четыре? Экая ж я персона важная, оказывается, – прямо зависть к самому себе берет. Да если хочешь знать, это не меня от кого-то охранять надобно, а кого-то – от меня самого!
Опустив глаза, Иов аккуратно и вдумчиво наматывал поводья своего коня на пальцы правой руки. Кирилл наклонил голову, заглянул снизу ему в лицо. Спросил неожиданно тихо: