Гнедой Кирилла направился прямо. Потом, повинуясь узде, взял влево. Всхрапнул, беспокойно затанцевал на месте, мотая головой и приседая на задние ноги.
– Иов, – сказал Кирилл растерянно, – я не знаю, куда дальше.
Он повысил голос, в котором зазвучали панические нотки:
– Со мною вдруг что-то случилось: я больше ничего не вижу! Совсем ничего!
– Не надо так кричать. Без того всё слышу и разумею. Вначале успокойся, княже. Теперь поводья отпусти. Ты слышишь меня? Поводья отпусти, говорю! Ведь губы коню порвешь.
Инок быстро поравнялся. Обхватил ладонью запястье, заставил ослабить узду. Слегка сжав пальцы, спросил:
– Так достаточно или ещё?
Кирилл поморщился:
– Достаточно.
Высвободив руку, потряс ею и выбрался из седла. Бестолково затоптался на месте, как давеча его же гнедой. Двигая лицом и подергивая головой, остановился. Низко нависшее серое небо рывками опускалось всё ниже и ниже, давило на мозг, при каждом рывке вызывая к жизни давно забытую пульсирующую боль в правом виске.
– Приходи в себя, княже. Да постарайся побыстрее – ждать некогда.
С какой-то невысказанной просьбой он поднял глаза на брата Иова. Не найдя ничего искомого на его каменном лице, разом поник, ссутулился. Неуклюже побрел вокруг коней на неверных ногах, бессмысленно поводя головой по сторонам и мало-помалу замедляя шаг. На втором круге покачнулся, сломанной куклой медленно повалился на снег.
– Толку-то от тебя, как я погляжу… – прозвучал над ним непривычно отстраненный и отчасти даже презрительный голос инока. – Похоже, зря мы надеялись. Ладно, княже. Полежи, пока не надоест, а после сам решай, как дальше быть. Попробую без твоей помощи обойтись. Тем более, такой. Позже встретимся, я найду.
Мягкий перестук четырех пар копыт сместился в сторону, постепенно отдалился и вскоре затих.
Кириллу вдруг одновременно захотелось и зарыдать по-детски, и сжать свои пальцы на чьем-нибудь горле. Это желание вспыхнуло всего лишь на мгновенье, тут же сменившись туманящим разум тупым безразличием. Он повернулся на бок, подтянув под себя ноги и сложив на груди руки, как нерожденный младенец в материнском чреве. Так стало намного лучше – больше ни о чем не думалось и ничего не хотелось.
Спустя неподолжительное время ему послышался хруст снега под человечьими ступнями. Пара ног прошлась вокруг него, вторая пара потопталась рядом, а чья-то рука осторожно подергала за плечо:
– Эй, ратниче… Э-эй, ты живой, а?
Кирилл пошевелился, неуклюже сел, едва не завалившись опять. Над ним стояли двое тщедушных мужичков в замызганных кожухах нараспашку. Один при войлочном стеганом колпаке, из прорех которого торчала во все стороны пакля, другой – простоволосый, с застарелым кровоподтеком под левым глазом. Щербато, но дружелюбно заулыбались, залопотали наперебой:
– Как есть живой! Ну, славтегоссди!
– Э, да ты, почитай, юнак совсем. Чо, давеча перебрал мал-мало, а? Ну, эт’ ничо, эт’ быват.
– Слышь, а ты того: не сиди на снегу-то, не сиди. Яицы отморозишь – девки огорчаться станут. Гэ-гэ-гэ! Подымайси, милай, давай-давай. Ну-тко, Еша, спомогни мне. Вот те и праздничек: вишь, уж и вовсе соколом глядишь!
– А товарищ-то твой куды подалси да с коником твоим? Ишшо воротится ай нет?
– Чичас для всех для нас самое оно будет: Карпушу навестить да по жбанчику-другому-третьему и пропустить. А боле всему нашему честному братчеству никакого иного лекаря и не надобно. Гэ-гэ-гэ! Чо скажешь, юный ратниче, верно кумекаю? Да кличут-то тя как?
– Ягдар…
– Вишь! Уж и по-человечьи говоришь. А лиской-другой-третьей в мошне позвенишь – вот те и праздничек. А нам, сталбыть, до Карпуши – это во-о-он туды. Еша, спомогни-ка ратному человеку Ягдару.
Кирилл отвел от себя поддерживающие руки. Склонив голову набок, будто прислушался к чему-то – не то ко внешнему, не то ко внутреннему. Тело в очередной раз перестало ощущать мороз, а холод-утешитель опять покинул душу. Но теперь взамен нечто новое и доселе неведомое поднималось из глубины, стремительными обжигающими толчками прорывалось на все уровни естества, сразу же непонятным образом становясь своим, привычным и подвластным.