Он подвигал плечами, сжал-разжал пальцы, оглядев их так, словно видел впервые. Запрокинув голову, торжествующе заорал во все горло:
– Да-а-а! Теперь вижу-у-у! Бобынины палаты, да-а-а! Я всё вижу! Я всё знаю! Я всё могу!
И захохотал без малейших признаков веселья в голосе.
Мужички попятились, усердно делая разнообразные примирительные жесты: дескать, да всё путём, да чо там, да мы ничо…
Кирилл отвернулся от них, размеренно зашагал наискосок через площадь, подцепив на ходу пригоршню снега и жадно ухватив его ртом.
Улочка видом своим являла, что здесь проживали люди, преуспевающие в делах невзирая на нынешний упадок Червен-Городца. Чем дальше, тем больше дома становились всё зажиточнее, основательнее да прихотливее. На очередном повороте Кирилла окликнули с крылечка славного расписного теремка:
– Эй, юнак! А поди-ка сюда, яви милость.
Голос принадлежал горожанину с приятным круглым лицом и почтенного вида животом под вместительным турским халатом.
Кирилл остановился, повернул голову.
Приятность на лице переменилась на растерянность, тут же перешедшую в явный перепуг. Заполошно нашарив за спиной дверь, обитатель теремка с завидным проворством скрылся за нею.
Кирилл коротко оскалился, сплюнул ему вслед и двинулся дальше.
Улица полого понижалась к бережку ухоженного пруда, разделяясь надвое перед горбатым каменным мостом через него. У поворота направо и стояли те самые Бобынины палаты. Затейливо выложенные из красной плинфы с белокаменными резными вставками, со многими службами и пристройками, с широкой лестницей, спускавшейся от парадного входа почти к самой воде, коваными решетками ограды и разноцветными веницейскими стеклышками в стрельчатых окошках. Выстроенные некогда успешным да тороватым Государевой гильдии торговым человеком Бобынею, они теперь пустовали, однако на ползучее всенародное разграбление явно отданы не были – видимо, приглядывал кто-то.
Кирилл высмотрел в частой череде пузатых витых столбов ограды боковой вход и прибавил шагу. Со спины его стал нагонять глуховатый стук копыт, смешанный с дребезжанием и скрипом санной повозки. А из переулка впереди один за другим появились семеро в легких полянских доспехах, расторопно затрусили ему навстречу.
Кованые ворота были заперты на огромный висячий замок, но затейливая железная калиточка рядом оказалась приоткрытою. Кирилл отступил к ней спиною, поглядывая по сторонам с кривой ухмылкой.
Справа от него, предупреждающе поводя клинками, заходила «неводом» семерка мечников. Возок, сработанный на германский манер, остановился слева. Дверца его распахнулась, наружу выбрался человек в теплом дорожном корзне с собольей опушкой, наброшенном на плечи поверх светло-серого кафтана. Небрежным взмахом ладони в серой же замшевой перчатке он указал на одного из своих людей, мотнул головой в сторону дома. Выбранный мечник вложил клинок в ножны, быстро и ловко полез через ограду. Еще одним взмахом руки попридержав остальных, человек в сером кафтане заговорил с развязной галантностью:
– Благодарю за неоценимую помощь, князь Кирилл! Без вас поиски затянулись бы на весьма неопределенное время, а оно сегодня дорого, как никогда. Не представляюсь и по этой причине, и за полной ненадобностью. Прощения за невежливость также не прошу.
Он издал короткий смешок и отвесил шутовской поклон. Шестеро возобновили свое наступательное продвижение, а Кирилл, с демонстративной ленцой обнажив виленский клинок, принялся внимательно оглядывать его да озабоченно выскребать ногтем какую-то соринку из рельефного узора крестовины.
– С дороги, князь! – повысил голос человек в сером, раздраженно оправляя на плечах мех корзна. – Как это ни странно, для нас ваша персона не представляет ни малейшего интереса. И ради Всевышнего, бросьте оружие. Слово чести – останетесь в живых.
– Я-то – да, – согласился Кирилл. – А ты?
До него донесся отдаленный частый хруст снега под многочисленными ногами. Нападавшие также расслышали его, беспокойно завертев головами да поудобнее пристраивая в пальцах рукояти своих мечей.
И снизу от пруда, и сверху улицы почти одновременно появилось по десятку бегущих людей, одетых ремесленниками да мещанами. В том, что они действительно являлись таковыми, заставляла усомниться какая-то особая ладность в ухватках и разнообразное холодное оружие в руках.
Шестеро гвардейцев человека в сером разделились по трое, оскалились клинками в противоположных направлениях.
Оба десятка вновь прибывших остановились на некотором расстоянии. От пришедших снизу один выступил вперед, прокричал, подкрепив свои слова соответствующим властным жестом: