– Так как же мне дальше-то жить, княже?
– Всякий человек, который своими же руками строит дом для себя, пусть сам и думает, как коротать в нем свой век. Обо всем прочем уже сообщат те люди, которые вскоре придут за тобой. По слову и воле моим ты пределов подворья не покинешь и станешь терпеливо дожидаться их.
– А как же жена, дети, княже, – им-то каково теперь будет?
– Да, я дословно помню: жена Олюшка, а дети Егорша и Настасьюшка, девяти годков да седми. Трудно им придется, правда твоя.
– Звиняй, княже, супружницу и детей моих по-иному зовут.
– Знаю. Но я говорил о вдове и детях безвинно убиенного мастера Артемия. Когда-то давным-давно матушка твоя Збыслава ласково именовала тебя «медвежонок Ладо». А ты, слушая песню про серенького козлика, от которого волки оставили только рожки да ножки, горько и безутешно плакал. Не собираюсь укладывать в голове своей, как из «медвежонка Ладо» можно превратиться в Хвата и Крутилу. Я тебе в том не судья.
– Дак как же не судья ты, княже, ежели…
– Повторяю: я не судья! – оборвал его Кирилл непривычно лязгнувшим голосом. – Я всего лишь страж. А иногда – судебный исполнитель. Всё на этом.
Аккуратно прикрыв за собой дверь, он неторопливым шагом вышел за ворота. Брат Иов поджидал в седле, держа его гнедого в заводу.
– Я слышал звук сильного удара. – бесстрастно обронил инок. – Мыслю, никому не удалось уйти. Полегли все до единого.
– Брат Иов! – сказал Кирилл изумленно. – Пока я отсутствовал, ты успел научиться шутить! Чьи дары тому причиною?
– Наставники всегда хвалили меня за старание да усердие, княже. Теперь ко храму?
– Да. Чувствую, в скором времени уже наши прибудут.
– Тогда поспешим: не хвастать же потом перед Димитрием своими недоделками.
– Брат Иов, сегодня я тобою просто горжусь.
У притвора находились трое старушек. До появления Кирилла они весьма оживленно судачили о чем-то. После примолкли, с интересом наблюдая, как он поднялся по ступеням и безуспешно подергал за огромную медную ручку.
– А батюшки Александра-то нетути! – медовым голоском поведала баба в облезлой коровьей шубейке и бараньем каптуре. – Он ко владыке нашему Иоанну срочно призван был, давеча и отправился.
Кирилл без труда вспомнил ее: это именно она сообщила тогда об убийстве мастера Артемия, а после передавала вдове его кошель с деньгами.
Он подумал о чем-то, ухмыльнулся своим мыслям. Отойдя на край паперти и сложив руки на груди, замер в не совсем понятном ожидании чего-то или кого-то.
Вскоре в близлежащих домах дружно заскрипели двери, захлопали калитки; с обоих концов улицы ко входу в церковный двор поспешно и столь же дружно потянулись жители Марфиного Удела. Лица их выглядели отчасти испуганными, но преимущественно – озадаченными. Они определенно не понимали, почему вдруг им столь срочно, а главное, столь страстно захотелось собраться у храма.
Кирилл вознес руку, привлекая к себе всеобщее внимание, объявил:
– Знаю, что все вы сейчас немало смущены, люди добрые. Так вот, это я вас всех созвал. Не хочу, чтобы вы потом питались лишь слухами да чужими пересказами. Ведь лучше своими глазами увидеть и своими ушами услышать, что и как происходило на самом деле. Виноват, не происходило, а только должно произойти сейчас.
С последними словами он повернулся лицом ко храмовой двери. За нею раздались торопливые шаги и приглушенно защелкал железным язычком замок. Из-за приоткрывшейся створки появились краешек круглого настоятельского лица вместе с частью бороды. Выпученные от перепуга и полного непонимания глаза быстро окинули фигуру Кирилла на верхней ступеньке, обежали прилежащий участок двора и (уже изрядную) толпу прихожан на нем.
– Думаешь, ежели ты князь, то тебе можно врываться во храм Божий да бесчинствовать в нем? – сразу в полный голос заблажил отец Александр. – А ведь люд-то православный всё видит да всё подтвердит потом!
– Это я-то ворвался и бесчинствую во храме? – переспросил Кирилл с огромным изумлением и широко повел рукою, адресуясь ко всем собравшимся:
– Люд православный и видит, и подтвердит даже под присягою, что от меня до входа еще добрых четыре шага. А ты, батюшко, выглянул к нам из храма, в котором непонятно от кого заперся, самостоятельно и добровольно.
– Я не самостоятельно выглянул! – запальчиво заявил настоятель. – Я вовсе не желал того, однако ноги как-то сами…
Осознав, что слова его звучат глупо, он оборвал себя и умолк.
– Всяко бывает. Тогда спрошу при всем честном народе: а сейчас не изволишь ли выйти из храма полностью и ответить на несколько вопросов?