— Обманщик, — словно заклинание, твердил он.
Инга похолодела. Отец тревожился перед Выставкой, она прекрасно об этом знала. Когда пришёл королевский приказ, он целые сутки себе места не находил. Все говорил почему-то, что в город ему нельзя, что на Выставке слишком много народу, «а ещё газетчики эти»... И уж этого Инга понять никак не могла: он столько лет просидел с ней взаперти во дворце, а тут — такая возможность! Да и что такого страшного, если сделают снимок для газеты? Ведь о кукольнике и так говорили по всей Виззарии, а теперь его ещё и увидят...
Правда, очень волнительно, наверное, выставлять на суд иностранных послов своих лучших кукол. Говорили, среди этих послов будут и иностранные принцы, а демонстрировать своё искусство перед будущими монархами — уже не простое увеселение, а тонкая дипломатия.
Но сейчас отец не просто беспокоился: он был в ужасе. Инга считала морщины у него на лице и думала, что в последний год отец ужасно состарился. Но откуда же эта седина, если отец ещё вовсе не старик?
— А может, найдём просто другое голубенькое? — бессильно пролепетал отец, задирая голову к потолку. — Или хотя бы синее… Хоть синее! А, Пирожочек?
Инга закусила губу.
— Ни одного, — в отчаянии бормотал кукольник, перебирая подолы подвешенных на крюки кукол. — Ни одного…
Инга замялась. Вспомнила своё собственное выходное платье, которое шила каждую свободную минуту вечерами или даже ночами. Там лоскуток и тут обрез. Её собственное платье для Выставки.
— Вообще-то у меня есть голубое, — выдавила она.
— Есть?
Глаза у отца загорелись. Он смотрел на Ингу с такой надеждой, что она невольно опустила руки. Вот бы он глядел на неё так каждый день…
Но последние сомнения отпали, и она кивнула:
— Конечно, есть! Я его, правда, шила для себя, но ничего! Сейчас покажу.
Платье лежало все там же, на постели: голубое, как букет незабудок. Немножко чудно́е, как лоскутное одеяло. Кружева на левом рукаве куда крупнее, чем на правом, и на воротничок целой ленты не хватило, пришлось аккуратно сшить посередине и спрятать под тканевым цветочком… Но голубое же, как у Лидии!
— Но зачем ты себе сшила такое платье?
Отец уставился на Ингу с таким удивлением, что она даже опешила.
— «Такое»?..
Он указал на бантики.
— Ну… Выходное. Тебе же…
Инга вспыхнула. «Тебе же некуда выходить», — вот что хотел сказать отец.
— Какое-то оно… непростое, — он наклонился над материей и провёл пальцем по шву. — Работа, конечно, замысловатая… Неплохая работа, Пирожочек… Но нет, такое, конечно, не годится… Нет-нет, не годится…
Он развернулся, чтобы выйти из спальни, а Инга выдохнула.
То, что платье не подошло для Лидии, её обрадовало. В чем бы ей тогда идти на Выставку? Но она хотела помочь отцу, правда хотела, а он даже не улыбнулся ей с ободрением или благодарностью, и платье его нисколько не восхитило. «Неплохая» работа? «Замысловатая»? Инга вдруг поняла, что сжимает кулаки и смотрит на платье со злостью. Вдруг захотелось порвать его и швырнуть в печь. Она ведь так старалась, так хотела впечатлить…
— Подожди, — отец остановился. — Ты ведь… Ты ведь не для Выставки его шила?
Инга кивнула, но отец почему-то нахмурился сильнее.
— И ты собиралась… в нем… идти?..
Инга снова кивнула, но уже осторожнее. Неужели она переборщила, и в таких разукрашенных платьях на официальные мероприятия не ходят? Она припомнила, как бахвалилась горничная королевы — то с одного наряда ненужная лента перепадёт, то с другого завязки, — и все такие замысловатые, богатые...
— Но Пирожочек, — отец забегал взглядом по углам комнатушки, как будто искал там для себя подсказки. — Пирожочек…
— В чем дело, отец?
— Миленькая моя…
Инга похолодела. «Пирожочком» кукольник называл её каждый день, а вот «миленькой» — так редко, что Инга и не помнила. Нежности в этой кличке было не больше, чем в прокисшем молоке.
— Миленькая, — повторил отец, все так же бегая глазами. — Тебе же нельзя на Выставку. Ну никак нельзя, понимаешь?
Инга вздрогнула.
— Нельзя?