Достав из рюкзака карманное зеркальце, которое является ещё и пудрой, она мельком взглянула на свое отражение, принимаясь тут же за пропитанным спонжиком. Долл начала наносить обманку на лицо, скрывая недостатки за толстым слоем косметики, буквально вбивая в свое лицо. Да так сильно, что поры её лица уже давно, наверняка, не дышали как следует.
— Да что же это такое? — проговорила она, смотря в зеркало, смотря прямо в свои потухшие глаза. Голос Долл был ей под стать: высоким и мелодичным, но от чего ей так он резал слух — даже сама она не знает.
— Почему мне так плохо?
Ответа она так и не услышала.
она ненавидит свой голос. а точнее себя.
Dos
— Так, девочки, не стоим на месте! Сегодня важная премьера, нужно сделать все на высшем уровне!
Громкий голос пожилой примы так и резал уши своим серьезным тоном. Ровный ряд девушек, что мирно стоял у продолговатого станка, резко прекратил свой птичий гомон, все же принимаясь за базовые упражнения. "Этим клушам лишь бы побольше поболтать" — закатила глаза Долл, переходя уже к следующей части тренировки.
Пусть Долл и прима, юная и хрупкая, авторитета она великого не имела, да и с остальными не сильно общалась. Пусть даже и прима, что в своеобразной иерархии балета имело высокую честь. Долл просто не видела смысла в этом общении. Она просто любит танцевать, любит приковывать внимание и любит похвалу, от которой приятное чувство в груди появляется. Поэтому с самого раннего детства и до сих пор Долл совершенствуется. Совершенствуется через саморазрушение.
Тело тянется, словно струна. Ровная осанка. Гордо поднятый подбородок и излюбленная искра в глазах. Прыжок. Долл не скачет, репетируя. Долл плывет по воздуху, словно Райская птица. В порыве музыки и привычной легкости она прикрывает глаза. Отдается полностью. Так проходят часы.
•
Ещё когда Долл была маленькой, в пять или шесть лет, она любила оригами. И мать её — Элли, — тоже любила. Они вечно сидели дома и переводили кучу бумаги, от обычного белого листа и до ежедневной газеты, перевоплощая их в самые разнообразные фигуры, от чего отец много сердился. Сначала сердился, а потом и вовсе присоединялся к, на первый взгляд, скучному занятию. Так проходили уютные семейные вечера.
любимая фигура матери была куколка. Долл — журавль.
В детстве, когда Долл была маленькой, весь потолок её комнаты был в журавлях. Они висели на тонких красных нитях, взлетая ключом от каждого неаккуратного шороха или сквозняка. И чем больше Долл была хорошей девочкой, тем сложнее было увидеть потолок детской ибо птицы эти — своеобразная похвала. Все журавли были разные и неповторимые: один слишком большой, второй был из листа, на который пролили неостывший кофе, третий — страничка из книги сказок. Долл любила журавлей. И до сих пор любит.
В комнатушке, которую ей выдали в театре для отдыха, висела лишь одна птица. И та на черной нитке, которая вот-вот оборвется. Журавль этот, что висел возле зеркала, был скомканным и покрылся еле заметной плесенью, знатно пожелтел. Иногда, Долл смотрит на него и видит в нем себя. Никак не успокоится от тяги груза девичье сердце.
— Нужно позвонить маме, — говорит про себя тихо, подмечая.
Достав из кармана мобильный телефон, экран которого был весь в трещинах, она разблокировала его. На заставке красовались излюбленные кровавые пуанты. В контактах же было всего лишь несколько номеров: матери, отца владельца самого театра, который лично пригласил выступать в его собственности за весьма приличные гроши. Но сейчас ей нужен был один. Нажав кнопку "вызвать" на номер, чей украшал такая солнечная улыбка женщины, Долл услышала противные гудки.
"абонент вне зоны действия"
— Чёрт, я и забыла ведь. — грустная улыбка тронула тонкие уста девушки. — Тебя нет уже три года. Ровно.
Одинокая слеза пробежалась по впалым щекам. Куколке больно.
•
— Выбирай какую хочешь, Бомгю.
Мужчина стоял возле личного мини-бара, залпом выпивая виски со льдом. На нём уже красовался классический костюм. Сейчас они находятся в личных апартаментах Ааррона, где сейчас, там, на террасе, резвятся бесноватые девушки. Личный гарем Ааррона. Будто не в себе, они веселятся и даже не замечают того, как прислуга Колдбэрри пичкает их через еду и воду различными наркотическими веществами, тем самым разлагая их изнутри.