Мысли его были прерваны каким-то движением, которое случайно отметил его мутноватый, затуманенный взгляд, беспорядочно блуждавший кругом. Оно как будто обозначилось на противоположном берегу озера, в паре десятков метров от Дениса. Он ничего не мог бы утверждать – слишком он был углублён в свои размышления и почти не замечал того, что окружало его, – но ему тем не менее показалось, что в густевших на противолежащем берегу зарослях мелькнула чья-то тень. Звериная или человеческая, этого он уже не знал. Чересчур смутно и мимолётно было его впечатление, и через минуту он уже сомневался, видел ли он что-то на самом деле или это лишь померещилось ему.
Денис ещё некоторое время шарил немного обострившимся взором по кудрявившимся в отдалении кустам и высоченной, почти в человеческий рост, траве, волнуемой и плавно колыхаемой ветром, пытаясь различить там что-то живое. Но ничего не различил. Там, как и повсюду вокруг, было пусто, ничего заслуживающего внимания не отмечалось, пейзаж был пустынен и уныл так же, как и внутреннее состояние смотревшего. И, прекратив это бессмысленное разглядывание, он отвёл глаза от безжизненной растительности, вздохнул и опять отдался своим депрессивным раздумьям, конца-краю которым, очевидно, не предвиделось.
Но теперь они несколько изменили своё привычное направление, обратившись к красотке, с которой развлекался невдалеке его приятель. В отличие от Влада, очарованного незнакомкой так, словно это была первая девушка в его жизни, Денис с самого начала, едва увидев её, ощутил к ней безотчётную, немотивированную, удивлявшую его самого неприязнь. Что действительно было странно, принимая во внимание её яркую, броскую внешность, что само по себе должно было вроде бы заинтересовать его и пробудить в нём как минимум определённую симпатию к ней. Но нет, ничего подобного. Ни интереса, ни симпатии не было и в помине. И уж тем паче возбуждения и желания, вспыхнувших, как огонь в соломе, в его товарище, от природы, впрочем, легко возбудимом и безоглядно отдававшемся своим следовавшим одно за другим увлечениям и порывам.
Что-то в ней настораживало и отталкивало Дениса. Что именно, он и сам не смог бы сказать определённо. Может быть, та лёгкость, с которой она уселась в машину к совершенно незнакомым парням и спустя недолгое время пустилась с одним из них в такой откровенный разговор, который и с близким человеком не очень удобно заводить. Может быть, та случайно замеченная им необъяснимая перемена в выражении её лица, когда она, думая, что никто не видит её, внезапно помрачнела и метнула на своих спутников ледяной, сверкнувший странным блеском взгляд. А может быть, его отчего-то раздражала её наружность – эти огромные сумрачные глаза на бестрепетном, холодно-прекрасном, как у статуи, лице, сочные кораллово-красные губы, периодически морщившиеся в едва уловимой брезгливой усмешке, тонкие, как паутинки, брови, изгибавшиеся дугой будто в удивлении, маленькие, изящно очерченные ручки и ножки, которыми она то и дело совершала чуть заметные нервные движения, крутые бёдра, рельеф которых подчёркивала узкая коротенькая юбка, гордо выставленная вперёд грудь, вроде бы ещё девственная, едва сформированная, но при этом выглядевшая агрессивно и вызывающе, как у опытной, видавшей виды соблазнительницы. И, похоже, только Денис, по своим, сугубо личным причинам, не поддался этому соблазну, властно увлёкшему и покорившему его напарника. Не поддался прежде всего потому, что его мыслями всё ещё безраздельно владела другая, сама отвергнувшая его, оскорбившая и унизившая его, но при этом, несмотря на это продолжавшая жить в его сердце, не отпускавшая его, стоявшая перед его взором как наяву с обольстительной, хмельной улыбкой на устах.