И в какой-то момент ему начало казаться, что эти улыбки, и губы, и глаза, и выражение лица схожи у той и у другой. У неизвестной девицы, занимавшейся в эти минуты за машиной удовлетворением его друга, и его теперь уже бывшей подруги, не выходившей у него из головы, будто поселившейся там навеки. Да, он только сейчас заметил и признал это: они действительно были на редкость похожи! И возможно, возникла вдруг в его мозгу неожиданная мысль, не только внешне. Кто знает, может быть, будучи на словах его девушкой, встречаясь, целуясь, занимаясь с ним любовью, говоря ему нежные слова, уверяя его в неизменности и вечности своих чувств, она втайне занималась тем же, чем занимается эта Лиза. Вела двойную жизнь. Усыпив его бдительность, и без того не слишком надёжную, напустив ему пыли в глаза, пользуясь его доверчивостью и близорукостью, гуляла направо и налево, когда и с кем хотела, ни в чём себе не отказывая и безудержно отдаваясь своим желаниям. А он ничего не знал, ни о чём не догадывался, думать не думал ни о чём подобном. Безусловно, безоговорочно верил своей Свете. Ему и в голову не могло прийти, что она способна обмануть его, посмеяться над ним, изменить ему. Кто угодно, но только не она. Она же особенная, единственная в своём роде, не такая, как все. Она лучше, выше, чище всех остальных. Она совершенство. Даже тень подозрения не смеет пасть на неё, даже мельчайшая крупинка грязи не может пристать к сияющим белым одеждам, в которые он мысленно облачил её.
Его порождённое любовью самоослепление, неумение и нежелание видеть истинное положение вещей, смотреть правде в глаза были поистине безграничны. Он, наверное, убил бы на месте любого, кто решился хотя бы намекнуть ему на то, как на самом деле обстоят дела, как ведёт себя и кем в действительности является его обожаемая Света. И, зная это, никто и не отваживался. Даже самые близкие друзья. Кому ж охота нарываться на неприятности. Все молчали. Лишь ухмылялись втихомолку, понимающе перемигивались и вполголоса обсуждали это у него за спиной. Правда во всей своей бесстыдной, безжалостной, бьющей по глазам наготе открылась перед ним, как чёрная зияющая бездна, лишь сегодня, после слов Влада. Открылась – и добила его, уже до этого разбитого и раздавленного, окончательно. Смяла, растоптала, уничтожила его…
Дикий, страшный, пронзительный вопль внезапно ворвался в его сумбурные думы и вернул его к реальности. Такого безумного, душераздирающего крика он, казалось, не слышал никогда в жизни. Буквально оглушённый им, Денис ошеломлённо огляделся, в первые мгновения не в силах сообразить, что произошло, кто кричал.
Ответ не пришлось искать слишком долго. Кричал Влад. Его скрюченное, очевидно от невыносимой, нечеловеческой боли, точно сведённое судорогой тело каталось по земле, орошая покрывавшую её траву свежей алой кровью, отчётливо видимой на яркой зелени. Он конвульсивно прижимал окровавленные руки к паху и заходился от истошного, срывавшегося крика, от которого у Дениса начало звенеть в ушах. Ошалело, ещё ничего не понимая, вернее, боясь понять, уставившись на полуобнажённого, запятнанного собственной кровью товарища, Денис видел его искорёженные, с трудом узнаваемые черты, раззявленный, страшно оскаленный рот, выпученные, вылезшие из орбит глаза с потемневшими, затмившимися зрачками, вероятно, уже ничего не видевшими из-за покрывшей их тьмы.
Но через секунду он поневоле вынужден был отвести глаза от этого жуткого зрелища, так как из-за машины вышла Лиза. Вышла и тут же выплюнула на траву что-то кроваво-красное, трепещущее, словно ещё живое. Денису показалось было, что она откусила и выплюнула свой язык. Но, одурело, с омерзением и ужасом взглянув на валявшийся на земле, в нескольких метрах от него, сочившийся кровью кусочек мяса, он, хотя и не сразу, уразумел, что это такое.
И невольно отшатнулся. И перевёл округлившиеся, очумелые глаза на девушку. Которая, с издевательской, глумливой усмешкой на лице, провела рукой по своим припухлым окровавленным губам, откинула с увлажнённого, блестевшего лба рассыпавшиеся по нему волосы и, чуть склонив голову, задорно подмигнула Денису.
При виде этого его изумление и шок как рукой сняло. Их сменила лютая, звериная ярость, окатившая его как варом. Ему захотелось растерзать, изувечить, разорвать на куски мерзкую гадину в соблазнительном девичьем образе, спокойно стоявшую перед ним и дерзко, без всякого страха ухмылявшуюся ему в лицо.
– Ах ты сука! – прохрипел он, едва шевельнув побелевшими губами, и, не помня себя, до боли стиснув зубы и сжав кулаки, в пьянящем, ослепляющем предвкушении мести ринулся на неё.