Но это были только мечты. Он знал, что ему не вырваться и не уйти отсюда. Что он в ловушке, в западне, из которой ему не выбраться живым и здоровым. Пример его несчастного друга наглядно продемонстрировал ему, какая судьба его ожидает. Посулы Лизы и её братца также не вселяли в него надежд на благополучный исход. Всё было плохо. Очень плохо. Хуже некуда. Он чувствовал себя лежащим без сил на дне глубочайшего ущелья, разбитым, растерзанным, сокрушённым. Где-то там, в неизмеримой, недосягаемой выси, угадывается крошечный кусочек неба, мутное, размытое пятнышко света, не отваживающегося проникнуть в безбрежную мрачную глубину, где нет и не может быть жизни. И он знает, что ему никогда не добраться до этого света, что он обречён навечно остаться во тьме, сгнить тут заживо, обратиться в прах и исчезнуть.
Глухой стон прервал его тяжкие замогильные думы. Денис слегка вздрогнул от неожиданности. Он на какое-то время позабыл о своём бесчувственном товарище. Или, вернее, так погрузился в свои тягостные, безнадёжные размышления, немного смахивавшие на бред, что забыл, кажется, обо всём и обо всех на свете. Стон приятеля вернул его к действительности. Денис обернулся к нему и некоторое время смотрел на лежавшее рядом неподвижное, казалось, бездыханное тело. У него, как и в машине, возникло ощущение, что его напарник уже мёртв. Что Влад отмучился, покончил все счёты с жизнью и пребывает теперь в местах более приятных и уютных. А ему самому остаётся лишь последовать за усопшим другом и без особых сожалений покинуть этот холодный, враждебный и страшный мир, где жизнь так неустойчива и хрупка и каждую минуту может оборваться и рухнуть в никуда.
Однако, как оказалось, Влад был жив. Всё ещё, несмотря ни на что, жив. Хотя жизнь, по-видимому, тлела в нём едва-едва, как слабый трепещущий огонёк, в любой миг готовый вспыхнуть в последний раз умирающим призрачным пламенем и погаснуть навсегда. Из его груди вырывалось тихое, едва уловимое хрипловатое дыхание, по телу пробегала лёгкая дрожь, стоны, всё более короткие, отрывистые, замирающие, всё реже слетали с уст.
Денис осторожно коснулся его плеча. И едва удержался, чтобы немедленно не отдёрнуть руку: плечо было холодное как лёд. Денису показалось, что он притронулся к трупу. Тем не менее он, преодолевая волнение, чуть слышно позвал:
– Влад… Владик…
Ответа не последовало. Влад был недвижен и безгласен. Лежал в том же положении, которое приняло его тело, когда его швырнули сюда, – скорчившись на охапке соломы, согнув ноги в коленях и уткнув голову вниз.
С трудом глотнув наполнившую его рот вязкую горьковатую слюну, как будто разбавленную слезами, Денис снова потряс приятеля за плечо и окликнул чуть погромче:
– Вла-ад! Ты слышишь меня? Скажи хоть слово.
Но Влад, очевидно, не был способен произнести ни слова. Он лишь промычал что-то невразумительное. Едва ли он услышал Дениса. Вряд ли он вообще что-то слышал и понимал.
Тем не менее Денис ещё некоторое время тормошил его и взывал к нему. Но с тем же результатом. Влад либо совсем не реагировал, либо чуть слышно стонал или что-то невнятно лепетал.
Уяснив тщетность своих попыток привести товарища в чувство, Денис понимающе кивнул и отодвинулся от него. Не зная уже, что ему делать, о чём думать, на что надеяться, пустым, отчуждённым взором огляделся кругом. Освоившиеся с темнотой глаза различили смутные очертания громоздких бесформенных предметов – то ли ящиков, то ли сундуков, то ли каких-то деревянных чурбаков – в беспорядке сваленных вдоль стен и по углам. Пространство под крышей прорезали тонкие прямые полосы рассеянного бледноватого света, пробивавшегося в отверстия между кровлей и стенами и понемногу растворявшегося в плотневшем сумраке. Где-то в соломе, густо устилавшей трухлявый дощатый пол, раздавалось шуршание и писк. Воздух в помещении был спёртый, застоявшийся, пропитанный гнилью и ещё какими-то не совсем понятными и не слишком приятными запахами, уловив которые, Денис при других обстоятельствах не преминул бы брезгливо скривиться.