Денис ответил ей недоумённым и растерянным взглядом. И увидел впившиеся в него расширенные, метавшие молнии глаза, раздувавшиеся ноздри, дрожавшие губы, сквозь которые вырывалось жаркое прерывистое дыхание. Казалось, она готова была убить его прямо сейчас, не прибегая к тем казням египетским, которыми она грозила ему только что. Прошло около минуты, прежде чем она подавила свою мгновенно вспыхнувшую ярость, взяла себя в руки и более-менее спокойно смогла продолжить свой рассказ:
– Его принесли домой ещё живого… Вот, они принесли, – она мотнула головой на братьев, – сыновья… своего батьку… Которого так любили… который так их любил… Но больше всех на этом свете он любил меня! До безумия, до самозабвения. Боготворил меня! На руках носил, пылинки с меня сдувал. Мне ни в чём не было отказа. Любое моё желание, любой каприз исполнялись немедленно. Мне иногда и просить не нужно было – он угадывал мои желания… А попробовал бы только кто-нибудь обидеть меня, имел бы дело с ним. И я бы не позавидовала такому храбрецу. Мокрое место от него осталось бы! – неожиданно благостно и мечтательно улыбнулась она и обернулась к своим сообщникам, точно призывая их в свидетели. Те тут же с готовностью закивали.
– Вы, ребята, конечно, здоровые бугаи, ничего не скажешь, – продолжала она, в свою очередь кивая им. – Бог вас силушкой не обидел. Но, признайтесь, до бати вам всё равно далеко. Вот уж богатырь был! То-то силищи в нём было! Подковы не гнул, правда, но, если б пришлось, уверена, погнул бы запросто. Меня, как пушинку, подхватывал одной рукой и сажал к себе на плечи. И выходил со мной со двора, и уходил далеко-далеко. Через лес, через поля, всё дальше и дальше. Мне чудилось, что мы с ним идём на край света. И я закрывала глаза, и сердце у меня сжималось от сладкой жути. А он, будто чувствуя это, насмешливо подбадривал меня: чего, мол, ты испугалась, дурочка? Я же здесь! Твой папка с тобой. И всегда будет рядом с тобой, пока жив… И пока он с тобой, ты ничего и никого не должна бояться… ничего с тобой не случится… Ты как за каменной стеной…
Её голос, делавшийся, по мере того как она говорила, всё слабее и прерывистей, оборвался, и она смолкла, потупившись и уткнув взгляд в пол. А когда подняла голову и опять взглянула на Дениса, в её глазах блестели слёзы. И голос был сдавленным, задыхающимся, когда она повела свою речь дальше:
– Но, как оказалось, эта каменная стена на самом деле так хрупка. Как стекло… И её так легко разрушить… сравнять с землёй… Достаточно одного малолетнего подонка, у которого молоко на губах не обсохло, за рулём дорогой тачки, чтобы убить такого человека. Больше, чем человека… Моего отца!..
Силы вновь изменили ей, и голос её пресёкся. Она снова уронила голову и некоторое время безмолвствовала, и Денис даже начал думать, что она умолкла окончательно. Но девушка, видимо одолев нахлынувшее волнение, опять вскинула на него пылающий, пронизывающий взгляд и возбуждённо, с надрывом заговорила:
– Он был ещё жив… И он узнал меня… И даже нашёл силы улыбнуться… И хотел что-то сказать мне… Наверно, как всегда, утешить… или попрощаться… Но не смог. Не хватило сил. Он стал задыхаться, захрипел, изо рта хлынула кровь… – Она стиснула кулаки и сверкнула глазами. Денису показалось, что она сейчас прожжёт его этим огнистым, испепеляющим взором. – И умер! У меня на руках… Лучший человек на свете… Лучший из отцов… Отец, о котором можно только мечтать…
Подступившие к горлу слёзы помешали ей говорить, и она опять утихла, покачивая головой и стискивая и покусывая побелевшие губы, точно сдерживая готовый вырваться крик. Очевидно, тяжёлые воспоминания двухлетней давности всколыхнулись в ней с новой силой и заставили её вновь пережить случившееся тогда. Даже Денис, которому, казалось бы, было совсем не до того, поневоле вслушался в её рассказ и ощутил всю безмерность и безысходность горя, испытанного когда-то этой в прямом смысле роковой для него девушкой. И не то чтобы посочувствовал ей – испытывать к ней участие после всего происшедшего и обещавшего произойти он был не в состоянии, – но как будто уловил в её голосе, тоне, во всём её облике что-то человеческое, наличия чего в ней даже не предполагал. И это на мгновение оживило в нём умершие было надежды. Он поверил было, захотел поверить, что не всё ещё потеряно, что он не обречён окончательно и бесповоротно, что его участь не предопределена и совершенно неожиданно может измениться в лучшую сторону…