– Ты не беспокойся, чувачок, тебе будет не очень больно. Возможно, ты даже почти ничего не почувствуешь… Ну, сначала, по крайней мере. Потом, конечно, не обещаю, – оговорилась она, хищно осклабившись. И тут же затараторила дальше: – Сейчас брательник сделает тебе на брюхе небольшой надрез. Маленькую такую, почти неприметную дырочку. В неё разве что мышка сможет юркнуть… А, ну так да, – прервала она себя и широко улыбнулась, – мы ж эту дырусю для мышки и будем делать. Для милого серенького мышонка!
При этих словах в руках у неё вдруг откуда ни возьмись появилась литровая банка, на дне которой копошился крошечный серый комочек, находившийся в непрестанном беспорядочном движении, беспрерывно тыкавшийся заострённой мордочкой в окружавшие его прозрачные стеклянные стены, встававший на задние лапки и тянувшийся вверх в тщетном стремлении выбраться из своего тесного узилища. Но, судя по Лизиным словам, вскоре у него должна была появиться такая возможность.
Девушка между тем, давясь от смеха и прилагая огромные усилия, чтобы говорить более-менее связно, продолжала, тряся головой и тыкая пальцем в банку:
– О-о, видишь, какой маленький, какой трогательный, нежный! И такой одинокий… Знаешь, мне его жалко. У него ведь, наверно, тоже есть мама. Мама-мышь… Ой, нет, не могу! – вскрикнула она, не сдержавшись и дав волю распиравшему её немного неестественному хохоту.
Толян тем временем, не обращая внимания на покатывавшуюся рядом, схватившуюся за бока сестру, к которой по привычке присоединился безбашенный Валера, с деловым, хмурым видом, как если бы ему предстояла важная, ответственная миссия, приблизился к Денису, разрезал сверху донизу его грязную окровавленную футболку и уставился на обнажившийся плоский, подтянутый живот, на котором угадывались кубики мышц. Толян с задумчивым, сосредоточенным выражением осмотрел его, затем потрогал его своим толстым коротким, будто обрубленным, пальцем и сдержанно-удовлетворённо кивнул. А затем, будто примериваясь, приставил остриё ножа чуть пониже пупа.
Денис ощутил это холодное прикосновение. Но остался безучастен. Он уже с трудом воспринимал происходившее с ним и вокруг него. Разрывавшая его боль была так сильна и неодолима, став уже как бы частью его существа, непременным и неотъемлемым его атрибутом, что он постепенно тупел от неё, разум его мало-помалу отключался и окутывался всё более густевшей мутной дымкой, в которой он уже скорее угадывал, чем видел, находившихся рядом с ним людей. Голоса которых он также слышал лишь как долетавшие откуда-то издалека отзвуки, не улавливая смысла того, что они говорили. И, пожалуй, так было лучше для него, потому что если бы он в точности представлял то, что готовили ему его мучители, то, что предстояло ему пережить в ближайшие минуты, одна мысль об этом лишила бы его остатков разума.
Лиза, кое-как отсмеявшись и немного успокоившись, принялась торопить брата, замершего в какой-то момент словно в нерешимости.
– Давай, давай, братуша, резче, – подначивала она его, не сводя горевшего кровожадным огнём взгляда с лезвия, впившегося в плоть и – для чего достаточно было лишь лёгкого нажатия – готового рассечь её и войти внутрь в любое мгновение. – Я и так, как обычно, увлеклась, и мы угробили дофига времени на болтологию. Поздно уже. День был тяжёлый, хлопотный. Я устала. Пора спаточки. Так что надо кончать!
– Да, я тоже спать хочу, – поддакнул Валера, раскрыв свою пасть в широком звучном зёве и ворочая покрасневшими глазами. – И жрать. Кончай этого хлюпика и пошли перекусим. И на боковую.
Толян, сохраняя на лице строгое, невозмутимое выражение, сдержанно кивнул и, ещё раз внимательно, изучающе, как полководец на карту театра военных действий, всмотревшись в живот Дениса, сделал на нём небольшой надрез.
Глаза Лизы, устремлённые туда же, при виде закапавшей из-под ножа густой пунцовой крови вспыхнули ещё ярче и плотояднее.
– Ну вот, начинается самое интересное! Самый что ни на есть экшн! – проговорила она, дрожа от охватившего её при этом лёгкого возбуждения и вскидывая глаза на вялого, обмякшего, бледного, как мертвец, Дениса, казалось, уже почти не чувствовавшего, как его режут по живому, и лишь слегка кривившегося и тихо стонавшего. Но Лизу это, по-видимому, не смущало, и она с увлечением, с жаром говорила, обращаясь к нему, как будто он слышал и понимал её: – Всё, что было до этого, это так, пустяки, разминка. Если ты думал, что это была настоящая боль, то ты сильно заблуждался. И сейчас это заблуждение будет рассеяно. Потому что только теперь начнётся настоящая, чистая, беспредельная и безбрежная боль, какая может быть, наверно, лишь в аду. В самом пекле! И, прежде чем сдохнуть, ты, как я уже обещала тебе, переживёшь свой ад. Здесь, на земле… А сделает это… кто бы ты думал? Вот этот очаровательный серенький мышонок! – она подняла и чуть встряхнула банку, в которой был заключён грызун, по-прежнему безуспешно пытавшийся выкарабкаться из своей прозрачной темницы. – Вот эта милая крошка. Которая заберётся в твои кишки и начнёт грызть их своими маленькими острыми зубками. И вот тогда ты действительно невзвидешь света и станешь, визжа и захлёбываясь, умолять о смерти, как о величайшей милости. И только в моей власти будет решить, даровать ли тебе эту милость или заставить в корчах издыхать тут полночи…