И теперь Денис изо всех ещё остававшихся у него скудных сил пытался вырвать руки из чуть ослабевших пут. Все его мысли, желания, устремления сосредоточились на одной этой цели – освободиться, вырваться из неволи во что бы то ни стало. Он раскачивался из стороны в сторону, извивался всем телом, до боли стискивал зубы, хрипел, стонал, матерился – и раз за разом дёргал слабыми, онемелыми руками в страстном стремлении избавиться от проклятой верёвки – единственного, что преграждало ему путь к свободе.
Однако та упорно не поддавалась ему. Всякий раз, когда ему казалось, что он близок к заветной цели, что вот-вот, ещё одно последнее усилие – и он наконец вырвет кисть из не отпускавшего, намертво вцепившегося в неё узла, его ждало разочарование: рука оставалась в плену. Такое близкое, казалось, маячившее перед самыми глазами спасение стало понемногу отдаляться. Его начало охватывать отчаяние. Он понимал, что слишком слаб, обескровлен, измождён. Что, похоже, несмотря на все его усилия, ему не вырваться из смертельных пут.
У него опустились руки. Он прекратил бессмысленные хаотичные движения, от которых не было никакого проку. И просто сидел, согнув спину, повесив голову и уткнувшись пустым, отупелым взглядом в усеянный грязной соломой пол, по которому продолжал ползти в неизвестном направлении серый мышонок. Денис некоторое время следил за ним, и угрюмые, чёрные мысли копошились в его изнурённом, как и весь он, мозгу. Даже этот ничтожный зверёк свободен. Может делать всё, что пожелает, идти туда, куда захочет. А он не может. Ему отказано в этом праве. И преградой для него является не высокая, неприступная стена, перебраться через которую не в человеческих силах, перелететь которую может разве что птица. И не широкий, заполненный мутной водой ров, который невозможно переплыть. И не густые лесные дебри, сквозь которые ни человеку, ни зверю не продраться. Неодолимым препятствием стала для него обычная пеньковая верёвка, к тому же надрезанная, узел которой он, совершенно обессилев, не в состоянии расширить ещё чуть больше. Хоть на сантиметр. Больше и не нужно…
Неизвестно, сколько бы ещё просидел он так в совершенном ступоре, предаваясь безнадёжным, упадочным раздумьям и бродя кругом одурелым, опустошённым взглядом, если бы со двора вновь не донеслись шаги. А может быть, и не шаги, а просто очередной порыв ветра, запутавшегося в листве и произведшего протяжный шелестящий шум. Но Денису почудилось, что это были именно шаги и ничто другое. Тяжёлые, бухающие, как если бы на ногах у шедших были сапоги. Шаги тех, кто шёл убивать его…
Он выпрямился, вскинул голову, напрягся, как натянутая струна, и вперил оцепенелый, немигающий взор в дверь, ожидая, что сейчас она отворится и на пороге появятся убийцы. Правая его рука непроизвольно, конвульсивно, с неведомо откуда взявшейся силой дёрнулась… и выскользнула из стягивавшего её узла!
Денис недоумённо воззрился на собственную кисть, будто не веря, что это действительно его рука. Затем так же автоматически дёрнул левую руку, которая уже совершенно свободно, без всяких усилий, выскользнула из узла. Денис и её оглядел со всех сторон изумлённым взглядом, точно всё ещё не в силах поверить в случившееся. После чего, видимо уверовав наконец в очевидное, принялся разминать и тереть друг о друга посинелые, отёкшие, будто ватные кисти с глубокими багровыми отпечатками от верёвок на запястьях, врезавшихся в кожу почти до кости. Очень скоро застоявшаяся в перетянутых жилах кровь, будто обрадовавшись такой возможности, стремительно побежала по разжавшимся венам, прилила к онемелым ладоням и пальцам, достигнув самых кончиков, где Денис почувствовал лёгкое покалывание. Он невольно улыбнулся, словно возвращению к жизни, этим непередаваемо приятным для него сейчас ощущениям. Затем опустил руки и слегка встряхнул ими, помогая крови быстрее разливаться по венам. Затем вновь поднял их и стал сжимать и разжимать кулаки, с наслаждением чувствуя, как онемение понемногу проходит, и вновь ощущая в руках совсем утраченную было силу.
Но вдруг, будто вспомнив о чём-то, он снова напрягся и устремил встревоженный взгляд на дверь. Воодушевлённый неожиданным освобождением, он совсем забыл об услышанных только что шагах. И теперь вновь стал напряжённо прислушиваться, не раздадутся ли они или ещё какие-нибудь связанные с ними звуки опять.
Однако, сколько ни вслушивался, ничего подобного больше не уловил. Ни шагов, ни голосов. Снаружи доносился лишь шум всё усиливавшегося ветра, раскачивавшего окрестные деревья и волновавшего их густую листву, да отзвуки громыхавшего в отдалении грома. Скорее всего, это была ложная тревога. Вероятно, ему действительно померещилось и никто пока что и не думал идти за ним.