— Ты где опять шляешься? — тут же обвалился шквал волнений и страхов отца. — Я же тебе сказал возвращаться домой. Еще в три ночи. Уже половина двенадцатого! Где ты опять пропадаешь? Ты меня так до инфаркта доведешь своими гулянками! И мне плевать, что у вас был выпускной спектакль!
— Паап, все в порядке... Я... я у Веры с Лизой... — Татьяна быстро взглянула на Муравьеву, требуя от нее поддержки. Та недоуменно смотрела в ответ, не понимая, чего Татьяна добивается. — Мы немного выпили, и я поехала к близняшкам. Я дам тебе Веру сейчас.
И она передала трубку Муравьевой. Та молча возмутилась, вздохнула, но ответила. Татьяна шепотом подсказала ей имя и отчество отца.
— Доброе утро, Николай Сергеевич, — стараясь подражать Вериной расслабленной манере речи говорила Муравьева. — Вы не ругайтесь на Таню, она у меня... у нас. Мы решили устроить пижамную вечеринку. Но Таня уже собирается домой.
Затем телефон опять перешел к Татьяне. Голос у отца был злой. Он коротко приказал возвращаться и бросил трубку. Девушка выдохнула. Хотя осадок остался нехороший. Слишком странно звучал голос отца.
— Мне кажется, он не поверил, — заметила Муравьева.
— Все равно спасибо, — Татьяна заметила, как Вадим закатывает глаза.
Надо было собираться. Она завидовала Муравьевой в том, что ей не нужно ни перед кем отчитываться и никому врать, а Муравьева, наоборот, завидовала Татьяне в том, что кто-то ее ждет, беспокоится, где и с кем она ночевала и почему так вышло. Ей никто не предъявлял претензии и не спрашивал, чем она занималась и с кем. У одной была свобода, сопровождаемая одиночеством, у другой — зависимость от одного человека. И это их, как ни странно, сблизило.
Пока девушки собирались, хозяин копался в телефоне на кухне. Сборы шли медленно. Татьяна хотела как можно дальше оттянуть момент прощания с Вадимом и разговор с отцом, а Муравьева просто скучала. Татьяна предложила вместе поехать на такси, но та захотела прогуляться. Стольким временем девушка не располагала, хоть всеми возможными способами и старалась его растянуть: то она надевала платье не той стороной, то колготки, несколько раз переодевала бюстгальтер, пытаясь усадить его идеально, потом долго расчесывала волосы, смотрясь в зеркало шкафа-купе.
Муравьева уже закончила и спокойно ее ждала. Говорили ни о чем. Муравьева, обычно молчаливая и редко начинающая разговор сама, здесь почему-то все время норовила поболтать. Она что-то спрашивала про отца, про планы на будущее, пыталась что-то узнать о Вадиме, но все это были вопросы, на которые Татьяна не могла ответить. Или не хотела. И потому не отвечала. Но разговор странным образом все равно продолжался.
Всему хорошему приходил конец. Татьяна, вызвав такси, застегивала салатовый плащ, пока Муравьева зашнуровывала ботинки. Вадим стоял в проеме кухни и ждал, когда они соберутся, украдкой наблюдая за Татьяной. Снова приходилось прощаться, чего она так и не научилась делать. Такси приехало. Пора было выходить.
— Спасибо за гостеприимство, — сказала Муравьева Вадиму.
— Пожалуйста, — улыбнулся он и, скрестив руки на груди, уперся плечом в косяк двери.
Татьяна тоже чувствовала необходимость что-то сказать, но считала, сегодня благодарить его не за что. Он ведь сам настоял, чтобы она поехала к нему. Только стало жаль, что они так и не поцеловались. «Интересно, жалеет ли он об этом сейчас?» — задавалась она вопросом. По его внешнему виду девушка не могла этого определить, но в целом не было похоже, чтобы он вообще о чем-нибудь жалел. Муравьева с нескрываемым любопытством наблюдала за обоими, едва заметно улыбаясь. Наконец, Татьяна решила сказать ему просто «Пока». Вадим ответил тем же. И через секунду девушки покинули квартиру.
Солнечный ветер обдул лицо и придал свежести. Они попрощались у подъезда и разошлись в разные стороны. Муравьева ушла под арку, а Татьяна села в такси. Впереди снова ждал тяжелый разговор. На этот раз, действительно, тяжелый. Она готовилась к худшему, чувствуя ужасную усталость от того, что приходится врать, что нельзя того, другого и третьего, что она должна даже от собственных чувств отказываться по велению отца. Это казалось весьма затруднительным, если вообще выполнимым. Как бы Татьяна ни твердила себе, что Вадим — бармен, бесперспективный и никчемный, с которым у нее не может быть будущего, который, по общему правилу, должен оказаться пустым, ограниченным и похабным козлом, это не могло уложиться в ее голове. Ведь он не был таким. Даже допустив, что это всего лишь пелена влюбленности, девушка не могла представить, что он может стать таким. Она вспомнила, как он смутился, увидев ее сегодня в одной футболке. Похабный козел бы не вел себя так. И не было похоже, что Вадим притворялся.