— Я не могу встречаться с тобой, вечно скрываясь от отца. Не хочу, чтобы в самом разгаре свидания ты брала и уходила, боясь спалиться. И тем более... — Вадим тяжело вздохнул, не распуская объятий. — И тем более не выдержу, если через три года, когда отец, наконец, обо всем узнает, ты просто придешь и скажешь: «Адьос, амиго! Папа не разрешает, так что прости».
Татьяна продолжала стоять неподвижно, уткнувшись в его теплую грудь. «Три года?! Какие три года?!» — думала девушка. Она ведь дальше трех дней не заглядывала в будущее, а тут целых три года. Он снова выдержал паузу, затем продолжил рассудительным и спокойным тоном.
— Меня уже бросали после трех лет отношений. Год мы жили вместе. После этого мне многое в жизни пришлось пересмотреть. Я долго отходил. И не хочу повторений, — говорил парень тихо, слушая, как приглушается ее плач.
— Я же не виновата, что тебя бросили, — подняв голову, в отчаянии ответила Татьяна, поскольку не знала, что еще может сказать.
Лицо Вадима приняло выражение горечи и недопонимания. Объятия его невольно разжались. Руки еще остались на ее локтях, но мысленно он полностью отстранился.
— Зачем ты поехала? О чем ты думала, когда трахалась со мной?
Он скользнул острым взглядом по ее лицу. Вульгарный язык прорезал ей уши. Но заболело сердце.
— Не знаю. Ни о чем, — девушка склонила голову.
Парень с досадой отвернулся. Она подняла на него заплаканные глаза. Их взгляды встретились. Вадим выглядел потерянным. Рот его под нажимом превратился в одну неровную линию. Брови нахмурились. Отведя глаза в сторону, он застыл на какое-то время, а потом полностью отошел. Снова в руке появились сигарета и зажигалка. Вскоре дым долетел до Татьяниных ноздрей. Она невольно вдохнула его глубоко и закашлялась. Только тогда он посмотрел на девушку, но быстро перевел взгляд на землю и отошел еще дальше, а через несколько мгновений развернулся к ней и произнес голосом молящего:
— Пойми, через это надо будет рано или поздно пройти. И лучше рано.
— Это ты пойми! Я не могу. Я не могу так с отцом поступить. Он ради меня жертвовал всем. Всем! И любовью своей тоже жертвовал.
— Ну, его ведь никто не заставлял!
— Меня тоже!
Вадим резко двинулся назад, будто невидимая волна прошла сквозь него. Татьяна смотрела растерянно, сжимая губы до боли. Хотелось наказать их за такие слова. Парень думал о чем-то, не переставая на нее глядеть. Его взгляд не был злым или обиженным, скорее, разочарованным, но с каждой секундой становился все более хмурым и озадаченным. Татьяна чувствовала, как последний уголек тепла тлеет на дне его глаз. Когда он совсем погас, Вадим на секунду закрыл их и снова уставился в землю, так ничего больше и не сказав.
Паника в Татьяне утихла так же резко, как и возникла. Слезы уже не текли. Дыхание восстановилось. Она осознала, что наговорила лишнего, но вынуть слова из его ушей и запихнуть обратно в глотку было невозможно. Она вся сникла и присела на корточки, обхватив голову руками.
Остаток времени они провели порознь, игнорируя друг друга, будто жили в параллельных вселенных. Татьяна, скрестив руки на груди, гуляла вдоль дороги, отмеряя сто шагов вперед, разворачивалась и делала сто шагов назад. Вадим то сидел в машине, то выходил покурить. Она не считала, но могла предположить, что он выкурил за это время не меньше половины пачки. Парень выглядел статичным издалека. Только частое и быстрое курение выдавало его нервозность. Опершись корпусом на кузов автомобиля сбоку, он смотрел на небо, прибавляя к тянувшимся с севера тучам клубы смолистого дыхания. Дым долго стоял в безветренном воздухе, плавно расплываясь во все стороны, постепенно становясь невидимым. Не успевал раствориться первый выдох, как в него уже врезался второй, еще более густой и плотный. Иногда он выпускал небольшие кольца, которые быстро превращались в рассеянный туман.
Татьяна старалась успокоиться, хотя хотелось рвать и метать. Она злилась на себя и на Вадима за то, что ей опять придется что-то придумывать, врать отцу, выкручиваться. Девушка искренне не понимала, какое право он имеет с ней ругаться, почему обижается и чего-то требует. Она ведь ничего ему не обещала. Она ведь с самого начала рассказывала об отце. Он ведь должен понимать, что ей грозит за непослушание.
«Почему я должна входить в его положение брошенного, а он — в мое нет? Ему никогда этого не понять. И, вообще, он — эгоист, думает только о том, как ему будет хорошо. И еще через целых три года! Да за три года в мире может случиться пять климатических катастроф и три ядерных войны! — размышляла она судорожно, шагая по мелкому неудобному гравию, что порой отдавался болью в ногах при неудачном попадании на выступающий камень. — Он ведь не знает моего отца. А я не знаю его. Может он своим эгоизмом заслужил, чтобы его бросили?». На этой мысли она ударила себя ладонью в лоб, сокрушаясь перед собственной несправедливостью.