– Паап, все в порядке… Я… я у Веры с Лизой… – Татьяна быстро взглянула на Муравьеву, требуя от нее поддержки. Та недоуменно на нее смотрела, не понимая, чего Татьяна от нее добивается. – Мы немного выпили, и я поехала к близняшкам. Я дам тебе Веру сейчас.
И она передала трубку Муравьевой. Та возмутилась, вздохнула, но ответила. Татьяна шепотом подсказала ей имя и отчество отца.
– Доброе утро, Николай Сергеевич! – стараясь подражать Вериной расслабленной манере речи, говорила Муравьева. – Вы не ругайтесь на Таню, она у меня… у нас. Мы решили устроить пижамную вечеринку. Но Таня уже собирается домой.
Затем телефон опять перешел к Татьяне. Голос у отца был злой. Он коротко сказал ей ехать домой и бросил трубку. Девушка выдохнула. Хотя осадок у нее остался нехороший. Слишком странным был голос отца.
– Мне кажется, он не поверил, – заметила Муравьева.
– Все равно спасибо, – вздохнула девушка, заметив, как Вадим закатывает глаза.
Надо было собираться. Татьяна завидовала Муравьевой в том, что ей не нужно ни перед кем отчитываться и никому врать, а Муравьева, наоборот, завидовала Татьяне в том, что кто-то ее ждет, беспокоится о том, где и с кем она ночевала и почему так вышло. Ей же никто не предъявит претензии, не спросит, чем она занималась и с кем. У одной была свобода, сопровождаемая одиночеством, у другой – зависимость от близкого человека. И это их, как ни странно, сблизило.
Пока девушки собирались, Вадим копался в телефоне на кухне. Сборы шли медленно. Татьяна хотела как можно дальше оттянуть момент прощания с Вадимом и разговор с отцом, а Муравьевой, кажется, просто было скучно. Татьяна предложила вместе поехать на такси, но та захотела прогуляться. Татьяна стольким временем не располагала, хоть всеми возможными способами и старалась его растянуть: то она надевала платье не той стороной, то колготки, несколько раз переодевала бюстгальтер, пытаясь усадить его идеально, потом долго расчесывала волосы, смотрясь в зеркало шкафа-купе. Муравьева уже закончила и просто ее ждала. Говорили ни о чем. Муравьева, обычно молчаливая и редко начинающая разговор сама, здесь почему-то все время норовила поболтать. Она сама начала что-то спрашивать у Татьяны, про отца, про планы на будущее, пыталась что-то спросить о Вадиме, но все это были вопросы, на которые Татьяна не могла ответить. Или не хотела. И потому не отвечала. Но разговор странным образом все равно продолжался.
Однако всему хорошему приходил конец. Татьяна уже вызвала такси и застегивала свой салатовый плащ, пока Муравьева зашнуровывала ботинки. Вадим стоял в проеме дверей кухни и ждал, когда они соберутся, украдкой наблюдая за Татьяной. Снова приходилось прощаться, чего она так и не научилась делать. Такси приехало. Пора было выходить.
– Спасибо за гостеприимство, – сказала Муравьева Вадиму.
– Пожалуйста, – улыбнулся он и, скрестив руки на груди, уперся плечом в косяк двери.
Татьяна тоже чувствовала необходимость что-то сказать, но считала, что сегодня благодарить его не за что. Он ведь сам настоял на том, чтобы она поехала к нему. Вдруг ей стало жалко, что они так и не поцеловались. «Интересно, жалеет ли он об этом сейчас?» – задавалась она вопросом. По его внешнему виду было не понятно, но в целом не было похоже, чтобы он вообще о чем-нибудь жалел. Вид у него был спокойный, выжидающий. Муравьева с нескрываемым любопытством наблюдала за обоими, едва заметно улыбаясь. Наконец, Татьяна решила сказать ему просто «пока». Он ей ответил тем же. И они с Муравьевой покинули его квартиру.
Солнечный ветер обдул лицо и придал свежести. Они попрощались у подъезда и разошлись по разные стороны. Муравьева ушла под арку, а Татьяна села в такси. Впереди снова ждал тяжелый разговор. Кажется, на этот раз, действительно, тяжелый. Она готовилась к худшему, чувствуя ужасную усталость от того, что ей приходится врать, что ей нельзя того, другого и третьего, от того, что она должна даже от собственных чувств отказываться по велению отца. Это оказалось весьма затруднительным, если вообще выполнимым. Как бы она ни твердила сама себе, что Вадим – бармен, бесперспективный и никчемный, с которым у нее не может быть будущего, который, по общему правилу, должен оказаться пустым, ограниченным и похабным козлом, это не могло уложиться в ее голове. Ведь он не был таким. Даже допустив, что это всего лишь пелена влюбленности, она не могла представить, что он может стать таким. Она вспомнила, как он смутился, увидев ее сегодня в одной футболке. Похабный козел бы не вел себя так. И не было похоже, что Вадим притворялся.