Он не умел словами выразить счастье, наполнившее его душу теперь, когда он высказал свою мучительную тревогу; ему хотелось бы всю жизнь чувствовать Куколку в своих объятиях, ничего не видя и не слыша.
Девушка не делала попыток освободиться из его объятий, но он вдруг почувствовал на лбу и на висках горячие слезы.
– О, не плачь, моя малютка, моя дорогая малютка! – воскликнул он, поднимаясь с колен.
Слезы придали Куколке еще более детский вид; она уже не могла больше сдержаться и принялась громко рыдать.
– Моя дорогая малютка! Моя маленькая! – в отчаянии повторял Бурдуа, поставленный в тупик этим детским горем.
Он хотел ласково обнять ее, как обнимают плачущих детей, но она со злым лицом, вырвалась от него.
– Вы сказали… что я… что я… уличная девушка, – зарыдала она.
– Никогда я не говорил этого, никогда!.. Я прекрасно знаю, что вы – самая честная, самая чистая девушка.
– Вы сказали мне это, – упрямо повторяла Куколка. – Так знайте: если у вас. есть сестра или дочь, я желаю ей быть такой же чистой, как я. Никто никогда не дотронулся, до меня… даже не поцеловал… кроме того молодого человека, с которым я была на той свадьбе…
– Да я верю вам… уверен в этом!
– Теперь слушайте! – снова начала Куколка, уже без слез, хотя ее фигура представляла трогательную картину детского отчаяния. – Я отлично знаю, что заставило вас думать, будто я – уличная девушка. (Бурдуа опять сделал тщетную попытку протестовать.) Да, конечно то обстоятельство, что я, не зная вас, пошла с Зон на улицу Шерш-Миди, сразу согласилась на свидание и приехала с вами сюда. Вы нашли, что я повела дело слишком быстро, и сказали себе: «Она еще безнравственнее Зон». Ну, так я все объясню вам. Правда, я решилась, как только увидела вас; вы могли делать со мной все, что хотели, потому что… вы добрый, серьезный, не такой, как Житрак, который постоянно меняет подруг и над всем смеется. Потом… вы совсем растерялись, увидев меня, а это всегда льстит. Наконец я уже сказала вам, что вы пришли в удобную минуту, когда я решилась сделать, как все, потому что так было нужно. Да, так было нужно, иначе оставалось только броситься в Сену или под трамвай. Я и об этом думала, верьте мне! Но мне стало страшно. Зон сказала вам, что я живу с матерью и что… – она побледнела и нерешительно продолжала: – у моей матери есть… один господин, служащий в министерстве, с орденами. Он уж был у нее при жизни отца… Отец очень любил меня. Мама причинила ему много горя… Этот господин, – продолжала она, вытирая платком навернувшиеся слезы, – ваших лет, но не такой скромный, как вы… О, нет! Он ужасен. Он пристает ко мне. Иногда я только тем и спасаюсь; что зову на помощь… Я ненавижу его, и он никогда ничего от меня не добьется. Но мать заметила и стала ревновать! За каждый пустяк она бьет меня… и бранит такими словами, что я не могу повторить, их вам. Каждый день она грозится прогнать меня. На прошлой неделе… мне пришлось пойти ночевать к знакомой даме – мать отказалась открыть мне дверь, когда я вернулась поздно, заработавшись в мастерской. Вы понимаете, я не могу оставаться у нее; За мной не посмеют бегать… Он – может быть, но он не имеет никакого права, а мать была бы очень довольна. И так как я не могу жить только своей работой, то и надо было найти кого-нибудь, кто… захотел бы меня. Но позволить, чтобы ко мне пристал чужой, идти к нему, как делают многие из моих подруг, – это выше моих сил. В это время Зон рассказала мне про то, как провела вечер с Житраком, как говорила вам обо мне… я и подумала: «Это судьба, попробуем!» И я приехала с вами сюда… Ну, а теперь… я хочу сейчас же вернуться домой.
Она встала и в сопровождении совершенно растерявшегося Бурдуа прошла в спальню за шляпой.
– Послушайте, Куколка, не будьте такой злой! – стал умолять Бурдуа. – Не покидайте меня… Что я вам сделал? Если я обидел вас, то сделал это невольно и прошу прощения… Останьтесь! Что вы станете делать одна? То, что вы сейчас рассказали мне, ужасно. Ведь я теперь – ваш друг, который готов все сделать, чтобы не потерять вас.
Она уже начала пришпиливать шляпу к волосам, но остановилась в нерешительности, глядя в зеркало, в котором отражалось доброе, взволнованное лицо Бурдуа.
– Это – правда, что вы все сделаете, чтобы удержать меня? – спросила она.
– Все! – ответил он таким взволнованным голосом, что и сам удивился. – Теперь я не мог бы жить без вас.
Медленно вынула она булавку, положила ее на камин, сняла шляпу и с прежней улыбкой обратилась к Бурдуа: – Какой вы странный!
Он осторожно привлек ее к себе, опасаясь, что она опять ускользнет, но она не сопротивлялась. Стоя возле него, она едва была ему по плечо, так что ему пришлось немного наклониться, чтобы поцеловать ее в голову. Подняв на него взор, она зевнула, потянулась, как кошечка, и произнесла: