«Она нисколько не скучает со мной», – думал он.
– А ваш друг Морис, – спросил он ее, между прочим, – тот молодой человек, с которым вы были на свадьбе… вы с тех пор с ним не виделись?
– Конечно, виделась, – краснея, ответила она. – Отчего вы это спрашиваете?
– Оттого, что хочу знать. Впрочем, я в этом не вижу ничего дурного.
– О, я знаю, что вам все равно; вам я могу сказать. После свадьбы мы виделись ровно шесть раз, пока он не получил места в провинции… в Шомоне. Иногда он пишет мне… я отвечаю ему. Он, конечно, скоро забудет меня.
«Она была его любовницей, это ясно», – Сказал себе Бурдуа.
– Если бы я хотела, он увез бы меня с собой, – продолжала Куколка, как бы угадав мысли своего спутника. – Я сама не хотела.
– Почему же? – спросил Бурдуа с замиранием сердца.
– Так! – задумчиво ответила она. – Я была слишком молода… слишком наивна. Вернувшись со свадьбы, сказала себе: «У меня никогда не будет другого мужа, кроме Мориса». В пятнадцать лет мне казалось вполне естественным, чтобы он женился на мне! И, знаете, то обстоятельство, что я сказала себе это, всегда мешало мне уступить ему. Как только он пробовал быть «благоразумным», я начинала злиться на него. Видите, – поучительно заключила она, – женщины так непостижимы, что иногда сами себя не понимают.
Бурдуа с грустью слушал ее, но у него хватило мужества спросить:
– Отчего же ему бы не жениться на вас?
– О, на такой работнице, как я! – ответила Куколка, – у которой за душой ни гроша? А ведь он – господин… может быть, он потом будет получать десять тысяч франков. Нет, это невозможно. Ему нужна невеста с приданым.
Вместо Бельвю Бурдуа предложил пройти в Медон и там сесть в парижский поезд. Когда они достигли Медонской террасы, несколько постоянных посетителей и посторонних туристов любовались панорамой Парижа. Бурдуа и Куколка также долго простояли в задумчивости перед широким горизонтом.
– Ну, теперь надо возвращаться домой, – сказала, наконец, Куколка, выпрямляя свой гибкий стан.
– Куда домой?
– Ко мне… К маме.
– О! – невольно вырвалось у старого контролера, – после того, что вы мне рассказали?
– Мало ли что говорится, когда на душе тяжело! – ответила она, тряхнув головой. – Так было до сих пор, так будет и еще некоторое время.
– Слушайте, Куколка, – начал Бурдуа, собрав всю свою энергию, – мы теперь узнали друг друга. Доверяете ли вы мне?
– Доверяю ли? – переспросила она, очевидно не понимая его.
– Я хочу сказать: можете ли вы положиться на меня?
– Конечно, могу!
– Отчего же вы не хотите, чтобы я оставил вас у себя?
– Вы оставили бы меня у себя? – переспросила она, став очень серьезной, – даже если бы… мы всегда оставались… только друзьями?
При последних словах она покраснела. На языке у Бурдуа вертелось: «Я этого не думал… напротив, когда-нибудь… может быть», но она так доверчиво глядела на него, что он не решился высказать это и под влиянием своей робкой застенчивости произнес слова, разрывавшие ему сердце.
– Ну, да… Я хочу быть вашим другом, вашим папочкой…
За эти слова он был награжден чудным взглядом с выражением глубокой признательности.
– Решено? – настаивал он. – Вы остаетесь у меня?
– Только не сегодня, – возразила она. – Я ничего с собой не взяла… Но завтра или послезавтра… когда хотите. Я устрою так, что мама выгонит меня.
Задумчивые спускались они рядом по извилистой, пологой дороге, которая ведет от террасы к станции Пон-де-Сен-Клу. Оба чувствовали, что между ними установилось полное внутреннее согласие, но натянутость от прежнего недоразумения еще не исчезла. Ни один из них не был в состоянии выразить словами, что между ними никогда не будет поднят вопрос о тех обстоятельствах, которые Куколка называла «глупостями»; но что они будут любить друга в глубоком, общечеловеческом смысле этого слова; что каждый нуждается в присутствии и привязанности другого.
Как будто дли того, чтобы запечатлеть этот молчаливый договор, Куколка вложила свою маленькую ручку в нитяной перчатке в большую руку Бурду а; он крепко сжал ее и, хотя на сердце у него было тяжело, он покорился новому порядку вещей и почувствовал себя почти счастливым. Они так и дошли до станции, держась за руки.
Через семь минут отходил пассажирский поезд. Желая избежать любопытных глаз, Бурдуа взял два билета первого класса. И действительно, в прибывшем поезде вагон первого класса оказался совсем пустой.