Светлана сначала робко, а потом с жадностью, стала пить воду, открыла глаза и сделала неуклюжую попытку сесть. Кто-то поддержал ее слабое тело, и она наконец-то начала приходить в себя.
Рядом с ней, прямо на земле, сидел старик лет под семьдесят. Он выглядел очень… очень необычно. Длинная седая борода и волосы, которые были практически белыми, немного даже отливали серовато-сиреневым оттенком. Дед напоминал сказителей из былин, не хватало только гуслей для полноты образа. Одежда у него казалась странной: рубаха из грубого льна и штаны из плотной мешковины.
Светлана хлопала глазами, оглядывая все вокруг. Это был задний двор какого-то дома. Здесь стояли несколько хозяйственных построек, что-то типа сараев. Также в пределах видимости находились вольеры для домашней птицы, однако сами птицы просто бегали по двору. Немного поодаль виднелись огород и парники. Дальше угадывался пейзаж, характерный для деревенского дома в средней полосе.
«Сон, что ли?» – неуверенно подумала Светлана. Однако картинка была такой четкой и наполненной деталями, что смахивала на самую что ни на есть реальную реальность.
Хотя странности все-таки были. Цвета казались какими-то неестественными, как будто краски подкрутили на компьютере, словно в голливудском мультике. Да и птицы не были похожи на кур, гусей или индюшек: сине-фиолетовое оперение с переливом напоминало павлинье, а форма тела напоминала скорее дрофу: такие же мускулистые длинные ноги, хвост веером и голубиная маленькая голова.
– Что, девонька? Очухалась? – прозвучал вопрос, и Светлана вспомнила, что не одна.
– Я? — встряхнув головой, спросила она, приходя в себя
– Ты, ты, кто ж еще? — старик ласково взял ее за руку, и тут она заметила, что рука не ее. То есть она чувствовала прикосновение теплой шершавой ладони старца, но руку свою не узнавала.
Она резко выдернула ее и поднесла к глазам. Что это?! Маленькая худая ручка девочки тринадцати-четырнадцати лет. Тоненькая, с голубоватыми прожилками вен, заусенцами на худеньких пальцах и совершенно запущенными, жутко обкусанными ногтями с забившейся под них грязью.
«Боже мой!» – подумала она, таращась на руку. И это самое «боже мой» оказалось единственной связной мыслью.
– Вот, говорил тебе, зашиблась девка! – сказал старик, почесывая затылок.
Тем временем бабища, явно испугавшись, ответила ему:
– Ниче и не зашиблась, она с детства такая… зашибленная. Ну-ка! Че там с ней? – баба подошла к Светлане и протянула руку. Светлана невольно отпрянула.
– Че шарахаешься, как от ветлужницы*? На руку, держись! Да вставай, разлеглась тут! — женщина схватила ее за запястье и рывком поставила на землю.
«Сколько же в ней силищи?» – подумала Светлана, поднимая голову, чтобы разглядеть лицо незнакомки, но та стояла против света, и лица толком было не видно.
– Ща проверим, зашиблась или нет, – сказала баба, обращаясь к старику. – Ну-ка, кличут тебя как? – Светлана молчала.
– Че молчишь-то? Имя! Имя свое скажи!
– Светлана…
– Ну-ка повтори! – у тетки на лице выразилось недоумение
– С-Светлана, – и вдруг разрыдалась, сама не ожидая от себя этого. Слишком все вокруг было чужим, диким, непонятным…
Тетка переполошилась и, схватив несчастную за руку, поволокла ее куда-то в дом. Вслед за ними двинулся и старик. У Светланы заплетались ноги, тело сопротивлялось грубому вмешательству.
– Ох, Ветка! Не пугала б ты меня, – разволновалась тетка и впихнула ее в дверь.
В доме после уличного света оказалось темно, да и слезы, застилавшие глаза, не давали оглядеться. Женщина и старик усадили Светлану на какую-то тахту, и скоро тетка сунула ей в руки чашку с горячим чаем. Светлана обратила внимание на то, что вкус у чая странноватый. Вроде и похож на обычный, но немного более терпкий и со сладковатым привкусом. Тем временем, пока старик поил ее чаем, баба начала возиться по дому.
Светлана потихоньку успокаивалась и краем глаза рассматривала окружающую ее обстановку. Грубо сколоченная мебель, очень простая: стол добротный и крепкий, на толстых ногах, у стола пара лавок. Какой-то очаг, похожий на деревенскую печку, земляной пол. Несколько сундуков. Некоторые из них, самые большие, явно служили кому-то кроватями. Повсюду валялось какое-то тряпье, корзины, даже посуда стояла прямо на полу.