Животные колдуна любят, он их никогда нарочно не обижает. Что деревенский скот, что дикий - все под его вниманием ходят. Игнат недуги им разные правит, капканы с силками из леса таскает и калеченное да брошенное зверье отлавливает. У себя всех выхаживает и на волю отпускает. И вот другие говорят, что зверье из диких краев в руках человека одомашнивается и самостоятельно в природе уже не выживает, но у Игната выживают все. Не ведаю, как - однако, неприспособленных у него не случается.
- Не о том думаешь, Ивашка, - перебивает мои мысли дед Игнат. - Вот тебе фляга серебряная - отвечаешь за нее головой. Беги, найди в лесу ключ свежий, чтобы вода сердце радовала да голову остужала. Сам напейся и полную флягу набери. Не скупись, наполни баклажку до верху, чтоб водой той серебро не только внутри, но и во вне умылось. Понял, малец?
Я только кивнул и к фляге потянулся, такой красоты мне раньше видеть не приходилось. Металл на солнце сияет, по узорам фигурным искры бегают, даже глазам больно. Вот красота неземная - и глядеть-то на нее хочется, а не можется!
- Беги, Ивашка! Силы не жалей!
Дед Игнат хлопает по моей спине, как недавно по крутому боку лошади, и результат один - несусь я к ближайшему лесочку, ног не чуя, дышать забывая и только цель свою помня.
Как ключик животворящий нахожу, как воду беру - не скажу, осознаю себя уже стоящим перед домом роженицы Марийки, в толпе наших деревенских зевак.
Народ даже не шепчется.
Он в ужасе пялится на густой дым, что черными потоками из окон да дверей Марийкиного дома клубится и на землю серым пеплом опадает.
Такого наше поселение ещё не видело.
Впрочем, и Марийка - баба особая. Сложная. И на нрав, и на помыслы. А сейчас, когда без мужика осталась - сбежал он к столичным красавицам - да на сносях с дитем нежелательным - так и вовсе умом тронулась. Отродье, говорит, рожать не буду, все сделаю, но за тяжкую измену неверного мужа накажу.
- Ивашка! - из дома раздаётся окрик деда Игната, и я срываюсь вперёд, проталкиваю себя сквозь толпу и влетаю в дом, не успевая даже задуматься, а надо ли мне это, безопасно ли.
Об этом уже подумал дед Игнат, потому как торможу я об его спину.
Нос тут же отзывается болью, за ним - и позвоночник: это позади меня захлопывается дверь, прямым ударом вгоняя в мою спину крупную витую ручку.
После уличной светлости внутри дома почти темнота. Окна занавешены плотными тряпками, свечи не горят, только красные блики остывающих углей в распахнутой печи едва видятся сквозь серый дым, густым шлейфом стелящийся вдоль пола, стен и потолка.
Я пытаюсь оглядеться вокруг, но дед Игнат не позволяет мне высунуться больше возможного: сильнее расправляет плечи, чуть отступает назад, вдавливая меня ещё крепче в дверную ручку, почти нанизывает на нее, словно червя на рыболовный крючок. И я терплю, сдерживаю порывы дернуться, извернуться и вырваться.
Я даже рта не раскрываю. И без меня здесь есть кому говорить.
Глава 3
- Кукольник, - звучит тихий шкрябающий по нутру голос. Он - шорох и скрип деревьев в сумеречном лесу. Он - свист ветра в их столетних кронах. Он - все то, что таится и выжидает во мраке сгущающейся ночи.
- Я свое слово сказал, демон, - Игнат отвечает ровно, со свойственной ему оттяжкой, будто ленцой, только я-то чувствую, что ему сейчас совсем не лениво.
Игнат смотрит четко вперёд, а сам руку завернул себе за спину и шарит по моему телу - флягу ищет. А она у меня сзади! За пояс заткнута! И я верчусь на дверной ручке, как кукла на спице, вытягиваю серебряную баклажку и пихаю ее своему благодетелю.
- Ты обещал, Ахерон, - а это уже Марийка. Стонет, слезы глотает и злится. - Забирай отродье, а мужика мне верни! Я свою часть договора выдержала, младое тело для тебя выносила.
- Кто-то глупеет от счастья, а кто-то от боли, да, Ахерон? - Дед Игнат, держа флягу все так же за спиной, свинчивает её крышку одним пальцем, пытается удержать неугомонную на резьбе горлышка и при этом не дёрнуть рукой, однако, фокус не удается, крышка падает вниз.
Далёким фоном голос-наждак шершавит шелестом нервы. Демон смеётся над человеческой бестолковостью, под час принимаемой за благородные надежды. А я таращусь на летящую вниз крышку и глохну от разрастающегося боя сердца в ушах.