Почти бряк. Почти рассекреченны планы кукольника. Почти сорвано спасение очередных заблудших овец нашего поселения, среди которых и я...
Вот только я ловлю ту самую неудержимую крышку, не оставляя ей ни малейшей возможности достигнуть пола.
Уффф...
Дед Игнат выдыхает следом. Его скалой ставшая передо мной спина тоже чуть расслабляется.
Ну и слава всем богам, поживем ещё малёхо.
- Так, может, выкупишь их души? А, кукольник? - продолжает насмехаться демон.
- Их души не в твоей власти, Ахерон. Между вами лишь временный договор, и когда-нибудь душа Марийки сама захочет его завершить. Безвинное дитя жалко, могло бы и не пострадать, да, видно, его душа именно за таким решением и пришла. Собирай силу, Ахерон, и возвращайся к себе. Здесь тебе нет места.
- Что ж... - новый демонический хмык, и я дрожу от него всем телом. Холодный пепел осядает на коже. И колется, и жжётся - быстрее бы на воздух, на волю, к свету.
Что именно случается дальше, я сразу не разбираю. Меня толкает на улицу дед Игнат, и, пока я лечу, вышибая спиной дверь, цепляя хребтом и ребрами ступени крыльца, вижу во глубине дома мгновенно разрастающееся графитовое марево пепла с красными глазами-пиявками и удлиняющимися когтистыми руками. Демон цепляет тело Игната, насаживает на свои острые пики, а кукольник вместо того, чтобы замереть, остановиться, сдать назад, рвется вперёд, протаскивая себя насквозь и заливает водой из фляги печное нутро. Под визг Марийки в горниле печи шипят, плюются, стреляют угли, а сама женщина с ребенком на руках бьётся в истерике. Ее выгибает тугим луком, лицо чернеет, сохнет, а затем вспыхивает огнем будто тонкий лист пергамента...
Наконец, дверь дома Марийки бухает, перекрывая мне всю видимость, слышимость и другие шансы на восприятие происходящего.
Я лежу растрёпанной куклой на земле, пялюсь в серые пухлые сгустки пепла, что кружат сейчас над всем поселением, и понимаю совершенно ясно: быть беде.
Глаза закрываются, сознание тухнет.
***
Беда случается, не проходит и месяца.
Я лишь неделю как хожу свободным от тугих повязок на рёбрах, играю с пацанвой, бегаю по мелким поручениям деревенских. Тяжести носить мне пока Игнат запретил, а вот лёгкая работа, говорит, даже полезна.
Сам дед Игнат, знатно обгоревший, тоже в норму приходит. В лес прогуливается, с утра на реку с рыболовами захаживает. Иногда меня с собой берет, сбору трав обучает да о зверье чудные истории рассказывает.
И вот возвращаемся мы с ним из леса, время к обеду, а вся деревня пустая.
Мы идём мимо привычных домов с их цветными полисадниками, резными ставнями и ожидаемой жизнью за бревенчатыми стенами, но кругом одна тишина. Даже дворовые собаки цепями на бряцают, не горланит домашняя птица, не льется по ведрам колодезная вода.
На сгоревший дом Марийки я стараюсь не глядеть. Сама баба сгинула и ребенка следом утянула. Из выживших - я да Игнат, причем, как выбрался из огня последний, никто не ведает, зато перешептываний по деревне гуляет много.
Колдовство все, колдовство. А может, и чего похуже... Наши бабы кукольника даже к демонам определили, да мужики их отговорили: не бежит с демонов кровища ручьями, не стонут они от боли и не бьются в агонии лихорадки.
Пройдя через деревню, мы находим наших поселенцев стоящими тремя ровными рядами прямо у дома деда Игната. И стар, и млад, и кто из колыбели только - все здесь. Все по струнке выстроились, а перед ними люди в форме с винтовками наизготовку.
Чего это они?..
Дед Игнат мою тревожную прыть чует, берёт за предплечье и притормаживает.
- А вот, Ивашка, и беда пожаловала, - тихо выдыхает он. - Тут либо себя предашь, либо мир через себя пропустишь и миром же расцветешь. Как думаешь, сгорим мы или засияем в этот раз?
Конечно же, я молчу. С нашей человеческой природой загадывать за всех гиблое дело, сам с себя порой удивляешься, чего уж за других-то думать.
Игнат, сохраняя прежнее спокойствие, подводит меня к остальным поселенцам, и мы становимся рядом с ними.